elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Григорий Померанц (13.03.1918-16.02.2013)

Оригинал взят у pomerants в post
Этот текст мы получили 14 февраля.
Спасибо Азарию Мессереру и Ларисе Миллер.

ЛИЧНОСТЬ БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

Около 40 лет назад я встретился с выдающимся, а, может быть, и гениальным мыслителем, хотя осознал его величие много позже. В редакцию молодежного журнала «Ровесник», где я работал в 1974 году, вошел далеко не молодой чудаковатого вида человек, одетый так, как будто он собрался в паломничество: за плечами у него был помятый рюкзачок, на ногах старые кеды, седоватые редкие волосы нуждались в расческе. Он вынул из котомки статью, сказал, что спешит на дачный поезд, а с отзывом мы можем не торопиться – «ведь всё равно не напечатаете». Когда он ушел, девушки, работавшие в моем отделе, прыснули со смеху: «Ну и авторы к нам захаживают!»- сказала секретарша.
Я пошел в свой маленький кабинет и на ходу взглянул на первые строки его статьи, думая, что прочту ее потом – в тот день я был занят выпуском очередного номера. Но первый же абзац меня задел так, что оторваться от текста стало невозможно, и я одним духом прочитал всю статью. Да, так в нашем журнале еще никто не писал, - подумал я и вспомнил странный разговор с этим автором по телефону неделю назад. Мне нужно было найти философа или историка, который мог бы написать о героях, то есть о том, как формировалось и веками менялось представление людей о них. Мой отдел специализировался на переводах очерков из популярных иностранных журналов, и в воскресном приложении к Нью-ЙоркТаймс меня заинтересовала статья об американских героях. Там, в частности, утверждалось, что после убийства двух Кеннеди и Мартина Лютера Кинга американцы стали бояться возвеличивать своих деятелей, опасаясь очередной трагедии, и в результате подлинных героев в США становилось все меньше и меньше. Статью эту я пересказал на редакционной летучке, и главный редактор Нодия предложил найти «специалиста по героям», который предварил бы ее своими рассуждениями. Я стал искать такого специалиста, советуясь с коллегами и знакомыми, и вот одна наша журналистка вспомнила, что оригинальные идеи о героизме высказывал некто Померанц, выступавший с лекцией в какой-то библиотеке.
В тот же день я позвонил Григорию Соломоновичу Померанцу, узнав его телефон в справочной книге, благо Померанцев там значилось не много. На вопрос, мог бы он написать такую статью, он заметил, что тема эта его давно интересует, но вряд ли мы его статью опубликуем. «Почему же не опубликуем, если хорошо напишете?», - удивился я. Вместо ответа, последовали уклончивые контрпредложения, дескать, нам лучше опубликовать такую статью не под его именем, а под именем его жены Зинаиды Миркиной. Я не сдавался, утверждая, что журналу нужен он. Последовала длинная пауза, а потом он опять затянул свое: «Жаль, но вы меня не напечатаете».
Статья Померанца, написанная в кратчайший срок, была превосходной и редактировать ее или что-то изменять я посчитал святотатством. Прибавил только подзаголовки и, про себя торжествуя, положил ее на стол главного. Своим сотрудникам я сообщил, потирая руки, что теперь-то номер о героях у нас наверняка на мази.
Спустя неделю меня «вызвали на ковер», то есть я почувствовал, что предстоит выговор, но за что – оставалось только гадать. Нодия редко повышал голос, но в этот раз он просто неистовствовал: «Вы что же меня под монастырь решили подвести, хотите, чтобы меня вместе с вами уволили? Кого вы мне подсунули? Этот ваш Померанц числится в черном списке, его печатают самые антисоветские журналы на Западе!» Я был потрясен и очень расстроен – задуманный мною номер о героях Нодия сгоряча отменил. Тему эту я скоро выкинул из головы, но желание узнать побольше о личности этого запрещенного Григория Померанца у меня осталось надолго.
Одну его статью, отпечатанную под копирку на папиросной бумаге, как это делалось тогда в Самиздате, мне удалось прочитать еще в Москве, а всерьез я стал следить за его творчеством уже в Америке, куда эмигрировал в 1981 году. Помню с какой радостью купил в магазине Камкина, увы давно прекратившем своё существование, номер журнала «Русское Богатство», издававшегося, начиная с 1876 года. Сейчас этот номер, наверное, - библиографическая редкость. Он был целиком посвящен Григорию Померанцу и открывается его автобиографической повестью «На птичьих правах». Вот первая фраза, поясняющая смысл заглавия: «Я внештатный профессор, эссеист, писатель – в социальной структуре никто». И в самом деле, Померанцу каким-то образом удалось прожить полвека при советской власти отщепенцем, свободным художником, не считаясь с принятыми в СССР жесткими правилами. Удалось, не кривя душой, писать только то, что он хотел. Ему повсюду отказывали, но он относился к этим отказам по-философски: «...Неудачи перестали меня унижать. А потом оказалось, что неудачи – что-то вроде вод Стикса, в которые Фетида окунула своего сына. * (Имеется в виду мать Ахилла, окунавшая сына в священные воды, держа за пятку, ставшую «ахиллесовой пятой» - А.М.) В этом (во внутреннем настрое) все дело, а не в везенье или невезенье».
Его нисколько не оскорбляло глупо-презрительное отношение к нему советских чиновников. Он, например, с юмором описывает, как один раз решил достать путевку в Коктебель, в дом творчества писателей, на основании того, что жена его числилась в групкоме литераторов. При подаче заявления выяснилось, что он забыл принести бумажку о состоянии здоровья. «У нас писатели (с ударением) приносят справки от лечащего врача!»- сказали ему, имея, конечно, в виду «настоящих» писателей, то есть членов Союза советских писателей, а не из какого-то там групкома. В наше время можно с уверенностью констатировать, что тысячи «идеологически правильных» произведений нескольких тысяч членов ССП не стоят и одной статьи Померанца.
В России его начали печатать только в эпоху Перестройки, когда ему исполнилось 70 (!) лет, хотя во многих странах к тому времени его уже давно считали одним из крупнейших мыслителей современности. Именно мыслителей – Померанц предпочитает это более абстрактное понятие термину философ, потому что, помимо философии, его труды затрагивают многие другие гуманитарные науки: историю, культурологию, этнографию, социологию, лингвистику, литературу и теологию. Он много писал о поэтах–символистах начала ХХ века, а символисты, как известно, считали, что прожить яркую, изобилующую опасными приключениями жизнь, не менее важно, чем преуспеть в творчестве. Биографии Померанца позавидовал бы любой символист, по ней можно создать увлекательный роман или художественный фильм.
Вот, например, случай из его жизни, который так и просится на экран. Померанц попал в Гулаг уже после войны, которую он прошел как солдат и офицер от Сталинграда до Берлина. Нового зека ведут в баню, где он сталкивается с бандитом, по лагерному сленгу, «ссученным», ибо начальство выделило его за стукачество, назначив надсмотрщиком на карантине. Речь его изобиловала грубейшим матом, к которому он так привык, что никак не ожидал услышать вежливую просьбу прекратить ругань. И от кого – от какого-то хилого интеллигента по фамилии Померанц, которую он даже произнести-то не мог. Можете представить себе выражение на его зверском лице, когда он поднял табурет, чтобы расквасить физиономию наглеца. В голом виде Григорий Соломонович выглядел, наверное, как тощий цыпленок перед матерым медведем. Ссученный несколько секунд держал над собой табурет, а Григорий Соломонович, даже не пытаясь защищаться, спокойно смотрел ему прямо в глаза. Уркаган не выдержал этого взгляда и выскочил из бани, ударившись о притолоку.
Почему он не убил Померанца? Наверное, потому же, что и пушкинский Сильвио в рассказе «Выстрел» не мог убить графа, который во время дуэли ел вишни, сплевывая косточки, не обнаруживая и тени страха. Бандит, возможно, впервые увидел зека, абсолютно его не боявшегося. А Померанц и в самом деле избавился от чувства страха на войне, под Сталинградом, после того как пережил жесточайшую бомбежку. Фашистские бомбардировщики, к счастью, летели высоко и не видели одинокого солдата, оказавшегося в открытом поле, то есть не успевшего добежать до окопов оборонявшейся части, но бомбы падали вокруг него без конца с душераздирающим свистом. Юноша – ему было двадцать с небольшим - дрожал от страха, умоляя: «Мама, спаси меня». Внезапно он вспомнил мысль, озарившую его за несколько лет до войны: «если бесконечность – это, по определению, бездна, то меня нет, а если я есть, то нет бездны». Он стал обдумывать эту метафизическую сентенцию или философствовать и через несколько минут неожиданно почувствовал, что ему больше не страшно. С того момента он уже ничего и никого не боялся, как видно, у подлинных мыслителей для страха просто нет времени.
В начале тридцатых годов, написав школьное сочинение на трафаретную тему «Кем я хочу быть?», Григорий буквально ошарашил учителя по литературе. Вместо того, чтобы, возжелать стать летчиком, стахановцем или полярником, как это делали его однокашники, он ответил: - «Хочу быть самим собой». К счастью, его не выгнали из школы, но наверняка «взяли на заметку», как тогда говорили. А ведь он написал сущую правду: зачем ему желать стать кем-то другим, когда он чувствовал, что Бог дал ему незаурядные таланты и воображение. Уже тогда он осознал, что не хочет быть, как все, а стремится развивать свою собственную индивидуальность.
В статьях Померанца я нашел много ответов на вопросы, которые занимали меня очень давно. Вот один пример.
В бытность мою корреспондентом Московского радио мне довелось проводить беседы за круглым столом, в которых участвовали заранее отобранные отличники из специализированных советских школ и юные англичане из частных школ, приезжавшие в Москву как туристы. Монтируя их выступления для молодежной передачи, я обратил внимание на то, что англичане почти каждое второе предложение начинали словами, типа – «я думаю, мое мнение, лично я полагаю», в то время как советские школьники в начале любого высказвания говорили: «мы все считаем, мы думаем, наше мнение...»
В статье «О призрачной свободе» Григорий Померанц как раз и пишет о «советском мы», называя его «прокрустовым ложем, в которое нас втискивали». Это был насажденный советской властью менталитет коллективизма, который, по его словам, «выкорчевывает с корнем личностное начало, когда ‘я – последняя буква алфавита’, любая инициатива наказуема, и все равны в своей безличности».
Между тем, рассказывая о своей юности – а его очерки тем и сильны, что любую философскую мысль он пропускает, как бы через фильтр собственной жизни, Померанц пишет: «Интуитивное чувство равновесия подсказывало, что нельзя всё время жить сознанием “мы”, “мы”, “мы”. Что целостность личности требует иногда упора на “я”, на свое мнение, на свой нестандартный поступок». Идея, казалось бы, простая, но у Померанца все идеи словно сотканы из противоречий: «Против прокрустова “мы” я не мог не бунтовать и уперся в противоположность, в пустые провалы абстрактного “я” (оторванного от “мы” и “ты).
Его вывела из этого тупика война, когда он, как все солдаты, стремился к победе любой ценой. Тогда он обрел то, что он называет «фронтовое «мы». А в Гулаге наш философ вполне удовлетворился «антисоветским «мы» во время ежедневных бесед с такими же, как он, интеллигентными зеками, арестованными фактически за их несовместимость с советской действительностью. И только через многие годы, переживши смерть любимой женщины, а потом вновь влюбившись в свою будущую жену, он пришел к мысли, что «есть какое-то Я-Ты-Мы любви (в самом широком понимании слова “любовь”), которое умнее, глубже каждого из нас и сливается с Божьей любовью. Я чувствую “Я”, “Ты”, “Мы” не отдельными предметами, а разными углами одного Целого. “Я” неповторимо, неотделимо от меня, я есть Я, и в то же время Я тоскует по своему Ты, по своему Мы, пока не найдет их, и находит самого себя в диалоге с ними...»
Учась в аспирантуре Нью-Йоркского университета (NYU), я написал статью по лингвистике, в которой обращал внимание на то, как отражается советский менталитет в языке. Например, я отмечал, что английский язык очень «агрессивен» в своей граматике, в нем почти отсутствуют пассивные конструкции: в каждом предложении, за редкими исключениями, легко выявить деятеля, осуществляющего действие. А вот русский язык изобилует безличными фразами. Вы можете сказать – «его пришили», или «с ним порешили». То есть, деятель зачастую не ясен, что придает многим высказываниям своего рода мистический характер. Другими словами, в русском языке важнее действие, которое с вами происходит, а кто инициирует его не суть важно. Между прочим, только по-русски может существовать знаменитая реплика Хлестакова: «Мне сегодня хорошо врётся» - на всех других европейских языках слово «врать» не употребляется как возвратный, непереходный глагол.
Подтверждение и объяснение своей мысли я нашел в статье Померанца «В поисках свободы». Он также останавливается там на пассивных русских конструкциях, включая самые обыденные, такие как «меня зовут», в отличие от «я зовусь», как это принято в западноевропейских языках, и рассматривает этот феномен в связи с проблемой прав человека. Cо времен крепостного права русские крестьяне говорили: «мы псковские», «мы новгородские», как бы подчеркивая свою принадлежность к Пскову, Новгороду и.т.д, а европеец сказал бы «я - псковичанин или я — новгородец. По аналогии Померанц рассматривает едва ли не самое важное слово «русский»: «этноним “русский” — такое же имя прилагательное, обозначение принадлежности Руси. Все прочие этнонимы — даже пренебрежительные, бранные — имена существительные. Только русский себя определяет принадлежностью великой империи, со смирением — и с гордостью. Ибо границы империи никогда не могут быть окончательно установлены, они расползаются бесконечно; практически до тех пор, пока империя, захватив слишком много, не начинает разваливаться».
В России гениальные люди обретали славу либо после ранней смерти, либо в конце продолжительной жизни. Корней Иванович Чуковский, которого мне посчастливилось интервьюировать, говорил «В России надо жить долго. Тогда что-нибудь получается».
Когда Померанцу исполнилось 90 лет, к нему пришла слава: был создан документальный фильм о нём, его интервьюировали по телевидению. Многие россияне узнали, что среди них живет не только великий математик, бессребренник Григорий Перельман, но и другой Григорий, великий мыслитель Померанц, тоже еврей и тоже бессребренник. Он легко мог бы стать профессором любого престижного западного университета, но предпочел остаться в России, потому что в России, в уединении, в созерцании любимой им природы он нашел себя. Ему чужды почести, и деньги. А любоваться природой, слушать музыку, читать любимых поэтов он мог где угодно.
В разряд его любимых поэтов, множество стихов которых он знает наизусть, входит и Зинаида Миркина, его жена. Ни одно ее стихотворение не было напечатано без его одобрения. Если какая-то строчка ему не нравится, Зинаида сочиняет ее заново. У жены тоже есть право вето на произведения Померанца. В таком преклонном возрасте – в этом году, в марте ему исполняется 95 - Григорий Соломонович пишет так же ярко, как и в молодости, рассказывает свои истории прекрасным языком, полным ярких метафор и ассоциаций, без единой запинки. Чтобы убедиться в этом, посмотрите телевизионные передачи о нем и о его жене в Youtube, а также его «журнальный зал» в Гугле, где вы найдете десятки статей, причем многие из них были им написаны в последние пять-десять лет.
Статьи эти затрагивают самые важнейшие для всех нас понятия, такие как любовь, вера, свобода, счастье. Остановимся на последнем, так как, наверное, нет человека, который не стремился бы к счастью. В статье «Подлинное и призрачное счастье» Померанц приводит интереснейшие высказывания философов, писателей и поэтов. Он рассматривает счастье на примерах известных литературных героев, отмечает различные оттенки счастья у одного и того же героя. Также, как и в статье о свободе, Померанц обращается к лингвистике, в поисках глубинного смысла, заложенного в самом слове: «со-счастье, собор всех частей, целостность бытия. В противоположность у-части, затиснутойсти в какую-то часть жизни, как в каземат». Но, пожалуй, самое интересное в этой статье — это его личные ощущения счастья. По его свидетельству, он испытывал счастье, в самых непредвиденных обстоятельствах:
«Самое общее во всех случаях счастья, которое я пережил, - это, кажется, творческое состояние. Оно впервые пришло ко мне лет в двадцать, за курсовой работой о Достоевском. (впоследствии Померанц посвятил творчеству любимого писателя книгу и множество статей- А.М).Оно, по-моему, приходило и на фронте как чувство полета над страхом. По большей части, поразительная ясность мысли, связанная с чувством такого полета, не находила в себе внешнего выражения, но один раз я несколько часов руководил боем и делал это толково, хотя совершенно не учился тактике. Я думаю, что можно назвать творческим состоянием и любовь... Без вдохновения, без творческого состояния музыка любви не напишется, как не напишется симфония».
В другой автобиографической статье Померанц резюмирует те же мысли так: «Счастье — не кошелек на дороге. Оно открывается изнутри, и чтобы оно открылось, нужно было все прошлое, все неудачи, в которых сбывалась душа».
К сожалению, чаще всего люди испытывают не подлинное счастье, а призрачное, скоро преходящее, незаслуженное, то есть тот самый «кошелек на дороге». Это могут быть экстазы, вызванные экспериментами с наркотиками, алкоголем, сексом, подобные «случайной вспышке, оставляющей только тоску по новым вспышкам». И то, что называют «сладкой жизнью» оборачивается иллюзией, убивающей возможность настоящего счастья. Резюмируя свои мысли, Померанц выводит постулаты, которые звучат как напутствия читателям. Вот некоторые из них:
«Счастье творчества — в самом творчестве, даже без признания, без успеха. Счастье любви — в самой любви, даже без взаимности. Способность к этому — часть той тайны, которой обмениваются любящие. Счастье любви, счастье творчества, победы над препятствиями — не кайф, а путь, сквозь боль и труд, как счастье матери».
Стоит прочитать хотя бы одну статью Померанца, чтобы почувствовать добро, которое из нее исходит, желание помочь читателям в понимании важнейших жизненных основ. Самым ценным для этого глубоко религиозного человека, является живая душа человека. В одном из своих произведений он назвал талантливого фотографа «анти-Чичиковым» в том смысле что он стремится ловить не мертвые, а живые души. Таким «ловцом живых душ» представляется нам и сам Григорий Померанц.

Азарий Мессерер
Tags: Григорий Померанц, жизнь, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments