November 15th, 2015

Первая война России и Европы

http://archive.is/1ybPG
— Какое место Ливонская война занимает в концепциях национальных историй ваших стран?
Сергей Богатырев: В российской историографии преобладают стереотипные представления о войне как борьбе за выход России к Балтийскому морю. Особенно часто они встречаются в различных учебных пособиях и справочниках по военной истории.
Однако высказываются и другие точки зрения. Некоторые авторы объясняют вступление России в войну борьбой не за море, а за Ливонию с ее богатыми городами и землями. Разница существенная: подчеркивается, что русское дворянство было заинтересовано прежде всего в прибалтийских землях, а не в заморской торговле. Среди непосредственных причин начала войны отмечается отсутствие политического единства внутри Ливонского ордена и благоприятная дипломатическая ситуация для России, включая заключенный в 1557 году торговый договор со Швецией и обострение противоречий между Швецией и Данией. Тем самым справедливо делается акцент не на якобы существовавших вековых геополитических целях России, а на конкретной политической обстановке, сложившейся в 1550-е годы в Прибалтике.
Иероним Граля. В польской историографии есть несколько традиций описывать Ливонскую войну. Корни различия подходов уходят в эпоху Стефана Батория, к дискуссиям о политике короля и Речи Посполитой, которые велись в шляхетском обществе в последней четверти ХVI века. Для Польши это была прежде всего победоносная война. Такому восприятию конфликта способствовали огромные усилия королевской канцелярии и круга придворных литераторов. В польской истории есть несколько событий, когда уровень пропаганды был необычайно высок, и обусловил оптику исторического восприятия прошлого. Это Грюнвальдское сражение (1410), когда Польша выиграла идеологический спор у крестоносцев. Это битва под Оршей (1514), когда с помощью «оршанской пропаганды» мы настроили часть Европы против Московии. Это победа над турками под Веной (1689), когда Польша стала выглядеть щитом христианского мира против мусульманской агрессии. И, конечно, это Ливонская война. Именно тогда появляется первая в истории польской армии походная типография, руководитель которой с плебейской фамилией Лапка получил впоследствии шляхетское достоинство и дворянскую фамилию «Лапчинский». Польская пропаганда работала на нескольких языках и по нескольким направлениям на всю Европу. И работала эффективно.
Помимо внешней пропаганды очень важной была внутренняя идеологическая работа: убедить шляхту в необходимости войны. Польское дворянство не воевало за рубежом очень давно. С точки зрения морали война выглядела сомнительной (еще в ХV веке польскими философами была разработана концепция «справедливой» и «несправедливой» войны, причем справедливой считалась только защита Отечества). Другим проблемным вопросом была, заключенная в 1569 году Люблинская уния Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Теперь польским шляхтичам надо было идти на восточные рубежи Литвы и проливать свою кровь — спрашивается, за что? Еще с конца ХIV века существовали королевские привилегии, по которым, если шляхта воюет на территории другого государства, ей надо за это платить. Кроме того, споры велись не только вокруг проблемы, нужна ли Польше эта война (которую часть общества воспринимала даже как завоевательную), но и о том, что в военное время чрезвычайно усиливается власть монарха, и не несет ли это в себе угрозу шляхетской демократии? Причем особую опасность видели именно в личности Батория, которого считали «пришельцем с Востока».Collapse )

Анти Селарт: Какой может быть эстонский национальный образ Ливонской войны? Где здесь «мы»? Это этноцентристское затруднение во многом и формировало традиционную трактовку событий Ливонской войны в эстонских учебниках и вообще в национальной историографии. Рассмотрение ливонской истории XVI века эстонскими историками имеет разные корни. Во-первых, это твердый источниковедческий фундамент, заложенный прибалтийско-немецкими историками, для которых Ливонская война была трагическим концом периода «Ливонской самостоятельности» (XIII—ХVI веков), когда «немецкая самостоятельность» на восточной Балтике разрушалась под ударами «варварского московита».
Согласно распространенной концепции эстонского историка Ханса Крууса, крушение Ливонии было неизбежно, потому что правящие круги этой «немецкой колонии», хотя многие военачальники были храбрые и мужественные, не имели искренней связи с населением страны и преследовали только личную пользу. Основная масса жителей страны — эстонские крестьяне — не поддерживала элиту. Но сверхварварский способ введения войны московитами сделал невозможным продолжительную крестьянскую поддержку и русских.
Другая трактовка Ливонской войны развивалась в советское время, особенно в 1940—1970-х годах. Как заметил литературовед Яан Ундуск: «В эстонской советской историографии никогда ничего русский солдат не «опустошил» или «разорил», все это делали и немцы, и латыши, и шведы, и датчане, и поляки и, конечно, также эстонцы». Главной идеей всей эстонской истории должно стать соединение с Россией в Русском «централизованном многонациональном» государстве. И с этой точки зрения, завоевание Ливонии русскими войсками было в наивысшей мере позитивно, и эстонские крестьяне приветствовали его от всей души. А дипломатическая подготовка войны получила название «попытка мирного урегулирования проблемы».
Индикатором процессов, происходивших в эстонской историографии в ХХ веке, может служить переоценка отношения авторов к истории деятельности отряда под командованием ремесленника Иво Шенкенберга. Этот таллинский отряд из городского простонародья и крестьян воевал успешно против русских. Кто были Шенкенберг и его солдаты? Здесь некоторые ответы: «Удалой отряд Шенкенберга… проявил большую воинственность и храбрость» (История эстонского народа 1933); «Организованный и обученный крестьянский военный отряд был на службе города Таллина. Отряд показывал свою порядочность и волю к борьбе во время осады Таллина [1577] и заверял в этом и впоследствии в партизанской войне против русских […] Притом, конечно, существовала и другая сторона: крестьянские шайки уничтожали и отнимали у сельского населения то, что смогли спасти от русских и татар» (История Эстонии 1940); «В 1577—1578 годах особенно бесчинствовала сколоченная в Таллине бандитская шайка во главе с Иво Шенкенбергом» (История ЭССР. 1955); «пресловутая разбойничья шайка» (вузовский учебник 1976); «Среди оборонительных сил Нижнего города [Таллина] числился [1577] также крестьянский конный отряд в 400 человек под командованием Иво Шенкенберга» (История города Таллина. 1976); «летучий отряд, который начал вести партизанскую войну против русских […] За исключительную храбрость завистники дали ему прозвище «ливонский Ганнибал»» (Учебник для гимназии. 1997); «отряд из около 400 человек […] эстонские крестьяне действовали против русских также в иных местах на шведской и на польской стороне» (вузовский учебник. 1999).

Collapse )

Первая война России и Европы (2)

— Какие «белые пятна» существуют в изучении Ливонской войны?
Иероним Граля: Неизученным остается религиозный аспект войны. Российскими историками она часто трактуется как война лютеран и католиков против православных. Но, строго говоря, учитывая подавляющий процент православных в ВКЛ, можно говорить скорее о войне православных против православных. Нужно изучать религиозную риторику войны, ее связь с политикой ¾ например, поход на Полоцк в 1563 году происходил под лозунгом защиты православия от «богомерзких люторов», хотя в Полоцке православных церквей было в несколько раз больше, чем католических и протестантских. И что же произошло после взятия города? Иван Грозный не только казнил иудеев, преследовал «люторов» и католиков, но и притеснял местных полоцких православных…
Сергей Лепявко: Основные лакуны в исследовании проблемы касаются московской стороны фронта. Например, какова была численность московской армии на разных этапах войны? Польская историография оперирует цифрами о пяти—восьмикратном численном превосходстве московских войск. Это миф или реальный факт?
Каковы причины поражения России в войне? Ведь на последнем этапе кампании Москва имела большие преимущества: война велась на ее территории (за исключением Полоцкой кампании), вооруженные силы Ивана Грозного явно превышали силы Стефана Батория (неясно только, во сколько раз), театр военных действий (лес, болота, полноводные реки) не способствовал наступательным действиям противника. И что же привело Россию к поражению? Талант Батория? Военное, организационное и экономическое преимущество Речи Посполитой? Болезнь Ивана Грозного? Общий кризис власти в Московии после опричнины? Бездарное руководство и отсталая организация вооруженных сил Московии? Плохие коммуникации?
Ясно, что при ответе речь может идти только о комплексе факторов, но в какой иерархии они расположены? Без ответа на эти вопросы наиболее красивым и внешне убедительным является утверждение польской историографии о гении Стефана Батория и других преимуществах Речи Посполитой. И мне трудно судить, что это — польский национальный миф или историческая правда.
Collapse )

Иван Фёдоров

http://sosedi-vn.ru/avtorskie-kolonki/alla-zhukova/5536-14-marta-1564-goda-450-let-nazad-ivan-fedorov-napechatal-svoj-znamenityij-apostol.html
14 марта 1564 г. повелением Ивана Грозного и благословением митрополита всея Руси Макария вышла первая русская точно датированная книга – «Апостол». Диакон Иоанн Федоров с Петром Мстиславцем вошли в историю как русские первопечатники.
До наших дней не сохранилось документов, проливающих свет на истинное происхождение Ивана Федорова. Лишь приблизительно можно назвать дату его рождения — около 1510 года. Имя его в разных источниках называется по-разному: Иван Федоров, Иван Москвитин, Иван Федорович (Ходорович, Хведорович). На его надгробной плите высечено «Иван Федорович», поэтому ряд исследователей полагает, что именно так и звали этого человека, а Федоров — московский вариант произношения его имени.
На основе геральдических знаков, которыми пользовался печатник, ученые приходят к заключению, что он происходил из белорусского шляхетского рода Рагоза. Белорусские исследователи высказывают мнение, что Иван Федоров-Федорович был родом из села Петковичи, что на границе современных Минской и Брестской областей.
Из архивных документов известно, что некий «Johannes Theodori Moscus» учился в 1529—1532 годах в Краковском университете и в 1532 году получил там степень бакалавра; возможно, речь идет об Иване Федорове. Это же имя встречается в списках студентов немецких учебных заведений той поры.
Независимо от того, где именно учился Иван Федоров, несомненно, он имел тесные связи с просвещенными людьми Европы, владел несколькими языками — греческим, латинским, польским, при этом отлично разбирался в тонкостях церковнославянской грамматики, прекрасно знал не только издательское, но и артиллерийское дело — отливал пушки, изобрел многоствольную мортиру с взаимозаменяемыми частями.
Существует предположение, что печатник Петр Мстиславец, товарищ и напарник Ивана Федорова и также выходец из Белоруссии, был учеником белорусского просветителя и основателя восточнославянского книгопечатания Франциска Скорины (1490—1551). Характерно, что свою издательскую деятельность в Вильнюсе Франциск Скорина тоже начинал с «Апостола».
Collapse )

Иван IV и Польская корона

https://www.sedmitza.ru/lib/text/438974/
Царь отдавал себе отчет, что ему придется столкнуться с серьезными трудностями. Его методы обращения со своими подданными, жестокие казни, подробно описанные в брошюрах, распространявшихся по Европе противниками царя, вряд ли могли снискать ему симпатии польских и литовских магнатов и шляхты, которых при всех разногласиях между ними никак не могла привлекать перспектива видеть на своем троне такого самовластного и жестокого правителя. К этой трудности добавлялись и другие, связанные с религиозными разногласиями.
В Великом княжестве Литовском, правда, большинство дворянства было православным, но и там наиболее влиятельная политическая группа — литовская аристократия — исповедовала католицизм. В Польше же католицизм был вероисповеданием большинства населения. В середине XVI века многие магнаты и простые шляхтичи (как католики, так и православные) стали приверженцами протестантизма разных толков. В такой сложной ситуации Ягеллонам удавалось сохранять религиозный мир в стране благодаря политике широкой веротерпимости, и от преемника Сигизмунда II дворянство Речи По-сполитой ожидало продолжения этой политики.
Царь Иван IV в глазах польско-литовского дворянства никак не выглядел сторонником веротерпимости. Уже гибель монахов бернардинского монастыря в Полоцке при сдаче города русским войскам в 1563 году произвела весьма сильное впечатление на магнатов и шляхту Речи Посполитой. Много лет спустя после этого события коронный канцлер Ян Замойский напоминал царю, что по его приказу монахи были потоплены «в озере под Полоцком з жидами».
Сам царь постоянно демонстрировал не только свою враждебность к инославным учениям, но и готовность ограждать подданных от их вредного влияния. В записках польского шляхтича Самуеля Маскевича, побывавшего в России в годы Смуты, сохранился рассказ, записанный им со слов одного из членов знатного рода Головиных, о книготорговце, который привез в Москву на продажу книги духовного содержания. Царь захотел познакомиться с этими книгами, а затем приказал купить их у книготорговца и сжечь.
Положение царя осложнял и тот факт, что совсем незадолго до смерти Сигизмунда II он публично продемонстрировал свою враждебность к протестантам и католикам перед представителями Речи Посполитой. В 1570 году, когда начались очередные переговоры о перемирии между Сигизмундом II и Иваном IV, в Россию впервые выехало посольство, состоявшее из представителей Польши и Литвы. Во главе посольства стоял польский вельможа Ян с Кротошина, протестант, сторонник учения «чешских братьев» — одного из наиболее радикальных направлений европейской Реформации.
Collapse )