August 6th, 2017

Неизвестный Скорина: агент ВКЛ, дипломат и заключенный (1)

- В последнее время его имя часто связывают с различными сенсациями, - говорит скориновед, замдиректора Национальной библиотеки Алесь Суша. - 500-летие белорусского книгопечатания породило интерес к персоне Скорины. Но уже сама его биография тянет на детектив эпохи Возрождения - ничего не надо выдумывать!
Кстати, историк уверен: образ Скорины как национального героя - рукотворный миф последнего столетия.
- Это необходимо любому обществу, - говорит Суша. - Тем более открываются новые сведения, гипотезы опровергаются или становятся фактами. Лишь бы Скорина не бронзовел, не становился неприкасаемой пафосной фигурой. Я за комиксы о Франциске, за комедии, за рекламу и детективы с использованием его образа. На мой взгляд, важнейший подвиг Скорины для нас сегодняшних: каждый может сделать для Беларуси не меньше, чем первопечатник, ведь героями не рождаются…
Краковский Ягеллонский университет был единственным в Восточной Европе. К тому же ближайшим к Великому княжеству Литовскому. Возможно, потому его и выбрал для обучения Скорина. Но по качеству образования и уровню профессуры в Европе он считался средним. Образование Франциска - бакалавр вольных наук, то есть философии.
В Ягеллонском университете Скорина, вероятно, учился и медицине. На этой базе он защитил звание доктора лекарских наук в Падуе. Тогда не требовалось писать диссертаций. Но два дня подряд Франциск пикировался с учеными мужами и защищал научные тезисы. И 9 ноября 1512-го в дворце епископов получил диплом.

Collapse )
https://www.kp.by/daily/26713/3738812/

Неизвестный Скорина: агент ВКЛ, дипломат и заключенный (2)

https://www.kp.by/daily/26713/3738812/
Один из трагических моментов в биографии Скорины - его возможное бегство из Москвы и пожар, устроенный там из его книг. Этот факт упоминается в письмах середины XVI века, где король Жигимонт Август пишет о печатнике Библии и книг «руских» (то есть изданных на старобелорусском языке) времен его отца Жигимонта I. Имен нет, но других печатников «руских книг» тех времен мы не знаем.
Скорину упекли в познанский острог на стыке 1520 - 1530-х. На него жаловались варшавские евреи: полочанин получил после смерти брата имущество, но не рассчитался по его долгам. Правда, о их существовании Франциск и понятия не имел. Есть версия, что дело сфабриковали его многочисленные недруги. Разруливал ситуацию племянник Скорины Роман. Он приехал в Познань и подтвердил, что, как сын своего отца, он принимает на себя долговые обязательства. Но все-таки окончательно открыли тюремные ворота перед Скориной охранные письма Жигимонта I.
Пруссия была заклятым врагом ВКЛ со времен, когда она еще называлась Тевтонским орденом. В 1525 году герцог Альбрехт Гогенцолерн согласился на примирение. Взамен он попросил признать суверенитет Пруссии. Но и после примирения шло экономическое и религиозное влияние на ВКЛ и Польшу. Тем не менее в Кенигсберг Скорина попал по личному приглашению герцога.

Collapse )

Исторические прогулки с Франциском Скориной (1)


На последней странице изданной в 1518 году в Праге Франциском Скориной книги «Песнь песней царя Соломона» можно прочитать и дату издания, и имя издателя.
Уже в XVIII веке известный чешский славист Йозеф Добровский предположил, что Скорина находился в Праге с 1515 года, приехав после венской встречи трех королей: императора Священной Римской империи Максимилиана I, короля Венгрии и Богемии Владислава II и короля Польши и великого князя Литовского Сигизмунда I (обратите внимание, что Владислав и Сигизмунд были Ягеллонами, это еще сыграет свою роль в нашей истории. — И.П.). «Но документальными свидетельствами мы не располагаем», — разводит руками Илья Лемешкин. Опять, думаю я про себя.
Но, несмотря на отсутствие документов, с этим предположением трудно не согласиться: начиная с 6 августа 1517 года Франциск Скорина издает новую книгу Библии почти каждый месяц на протяжении двух лет. Любой человек, связанный с книгоиздательской деятельностью, вам и сегодня скажет — скорость поразительная, и означает, что к 6 августа практически все было готово: переводы сделаны, иллюстрации подобраны, типография арендована, кириллические буквы отлиты, необходимые материалы (бумага, краска) куплены. Сделать все это за один день или даже месяц, согласитесь, и сегодня едва ли возможно. Так что, весьма вероятно, прав Йозеф Добровский, который, кстати, стал едва ли не первым ученым, который в XVIII веке начал возвращать забытое было имя Франциска Скорины Чехии, Европе и миру.
В пользу этой версии говорят и знаменитые предисловия и послесловия, которые писал Скорина: в них то и дело проскальзывают богемизмы — чешские словечки. Например, вместо «музыка» он часто говорит «гудба» (hudba). Справедливости ради: специалисты находят в его текстах и полонизмы (польские слова), и заимствования из древнееврейского. Полонизмы объяснить просто: годы учебы в Краковском университете не прошли даром. А откуда древнееврейский? Некоторые специалисты считают, что именно отсюда — из Праги, но к этому вопросу мы вернемся чуть позже.
А пока попробуем ответить на другой, как мне кажется, более важный вопрос: почему Франциск Скорина выбрал именно Прагу для того, чтобы издавать свои книги? Объяснений (или версий, как кому больше нравится) несколько. Во–первых, из–за атмосферы удивительной веротерпимости, которая царила после победы гуситского движения в Чешском королевстве вообще и Праге в частности.
Мы ведь до сих пор не знаем, какого именно вероисповедания был Скорина — православный, католик или гусит. Сам он себя называл христианином, а ученые, которые доказывают, что он «точно» принадлежал к той или иной конфессии, чаще всего имеют в виду свою собственную. Лучше, наверное, считать его христианином, не деля между конфессиями, — как он сам того хотел. И Прага начала XVI века — очень подходящее для такого человека место.

Collapse )
https://www.sb.by/articles/praga-istoricheskie-progulki-s-frantsiskom-skorinoy.html

Исторические прогулки с Франциском Скориной (2)

Вы о чернилах пражских знаете?» О чернилах я не знаю. И он рассказывает, что для изготовления чернил использовали так называемые дубовые яблочки: «На дубовых листьях образуются такие кругляшки, врастают. Потом их собирали, высушивали, дробили и вырабатывали дубильное вещество. А из него — чернила». Нет, история про пражские чернила и дубовые яблочки — не лирическое, как кто–то из вас наверняка подумал, отступление. Это — начало рассказа об удивительной находке, которую Илья Лемешкин сделал, работая в пражских архивах.
«В фонде рукописей митрополитного капитула Святого Вита хранится уникальный кодекс, в который вплетен аллигат. Аллигат — это тетрадочка, которую можно читать с двух сторон. По времени это первая половина XVI века. С одной стороны читаем эту тетрадочку — шикарный рецепт по изготовлению чернил. А перевернем и читаем с другой стороны — это порядковые числительные от одного до, по–моему, десяти тысяч. Это чрезвычайно обескураживающе, потому что чаще всего подобного рода тексты возникали по образовательным соображениям, когда кто–то учил молодежь считать. Но обыкновенно счет доводился до десяти, ну до двадцати. Но уж точно не до десяти тысяч. Причем там порядковые числительные: первый, второй и так далее.
Трудно это как–то иначе объяснить, чем тем, что этот аллигат имеет связь со скориновской типографией. Ведь Франциск Скорина первым ввел фолиацию (нумерацию листов книжного блока. — И.П.), до него этого не делали ни в кириллических, ни в чешских изданиях. Тогда нумеровали только новую тетрадь, а Скорина первым начал нумеровать листы: А, В, Г, Д и так далее. И я думаю, что этот аллигат — пособие для наборщика текста, чтобы он, долго не думая, ставил новый номер на новый лист. Мы ведь не знаем, кто набирал тексты, был ли это восточный славянин вообще. Ему нужно было быстро набирать текст — вот сейчас лист десятый, или одиннадцатый, или двенадцатый. И он смотрит по этой тетрадочке и знает, какой знак надо набрать.
Было бы очень соблазнительно думать, что эта запись сделана рукой самого Скорины. И мы можем так думать. Потому что в этом кириллическом аллигате присутствуют латинские глоссы. То есть этот кодекс был создан человеком, который блистательно владел и латынью и мог записать рецепт этих чернил кириллическими буквами».

Collapse )

Франциск Скорина:бесспорное и спорное (1)


Рассматривая канонический автопортрет Франциска Скорины 1517 года, белорусский исследователь Владимир Агиевич, автор статьи «Стан сучаснага скарыназнаўства i актуальныя праблемы засваення спадчыны асветнiка» («Весцi Нацыянальнай акадэмii навук Беларусi. Серыя гуманiтарных навук» (2008. № 3), приходит к выводу, что первопечатник символически зашифровал для потомков свое имя двояко: «и в виде славянской вязи букв, и в форме астронимов «Пчела» и «Лампа» на гравюрном портрете». Расшифровка сложной славянской вязи на нижней плакетке дала вот такой результат (написание некоторых букв поневоле упрощаю): «(Георги ў Франциск ў Скоринаў)». Появление слова «Франциск» в данном контексте явно смутило автора статьи: признав, что в первом слове гравер закономерно «зафиксировал крестное имя Георгий как автограф», вторым словом почему–то отдал дань необязательной здесь (ведь портрет — не текст) условности — употребил не крестное, а «принятое в корпорации имя Франциск». То есть наш первопечатник опять изображается этаким «приспособленцем», который капитулировал перед чуждой ему католической «корпоративностью».
Такую «тень» Скорина не заслужил. Но, сам того не желая, Владимир Агиевич увеличил (по крайней мере, для меня) вероятность первого имени и вслед за Кантаком подтвердил законность второго.
Значит, в спорном словосочетании из грамоты короля Сигизмунда в защиту Скорины Georgii Franciscii Skorinae ни первое, ни второе слово не являются описками? Значит, у Скорины действительно два имени? И православное, и католическое? Как же такое стало возможным?
Collapse )
https://www.sb.by/articles/frantsisk-skorina-2.html

Франциск Скорина:бесспорное и спорное (2)

Сказанное выше объясняет, почему Скорина с такой легкостью «приплюсовал» к своему православному имени Георгий католическое Франтишек. Сказанное выше прекращает все прежние споры, все ненужные дележи первопечатника в соответствии с конфессиональными приметами.
И действительно, если исходить только из конфессиональных отличий, Скорина был «плохим» православным, ибо, в отличие от «схизматиков», называл Богоматерь «дзевiцай Марыей», летоисчисление вел не от Сотворения мира, а — вслед за Римом — от Рождества Христова, по западным канонам размещал заповеди в Моисеевом декалоге, изображения — на гравюрах. И — о ужас! — осмелился поместить в Священном Писании свой светский автопортрет. Естественно, все это существенно отличало издания Скорины от канонических православных текстов, тем более что они все еще переписывались с благоговением от руки. Поэтому привезенные в Москву для продажи книги первопечатника не могли не вызвать недоверия у православного духовенства. Я верю, что их могли жечь в Москве, как об этом говорится в реляции, направленной в Рим.
Однако парадокс заключается в том, что одновременно Скорина был и «плохим» католиком, как его называл историк религии А.Ясинский. Несмотря на свою формальную подчиненность римской церкви, он мало «латинизировался», недалеко отошел от православия. Свое великое печатное дело он начал с православного праздника Преображения, ассоциировавшегося с обновлением. Идя на уступки православному заказчику, календарь в «Шестодневце», входящем в состав «Малой подорожной книжки», составил по «обычаю всех восточных церквей». В книжке названы имена святых, не признанных в католическом мире, нет обязательного в этом мире Папы Римского, а само слово «православный» употребляется довольно часто. В целом содержание скорининских изданий соответствовало православной — славянской и византийской — традиции. В противном случае старопольский писатель Шимон Старовольский не увидел бы их «в Москве и везде на Руси».
Таким образом, поскольку для Скорины было важно и первое крещение, и второе, он осознавал себя одновременно и православным, и католиком, стремился к сближению и взаимопониманию обеих конфессий. Он ориентировался на традиции раннего христианства, разделенного потом из–за политических разногласий Рима и Византии.

Collapse )

Комментарий к отдельным эпизодам биографии Франциска Скорины

http://strannik.tv/skorina.htm

Collapse )

Эпизод 1492 года, документально зафиксировавший имя полоцкого купца Лукиана Скорины, упомянут Г.Я.Голенченко [1,с.85], Г.П.Лебедевым [2,с.5] и иными, а подробно рассмотрен Е.Л. Немировским [3,с.153-154]. Не останавливаясь на анализе учёного, следует отметить, что известный факт грабежа не имел прямого отношения к отцу Франциска, что предельно чётко оговорено в тексте дипломатической, а значит, особо точной претензии – “Лукиан Скорина да Прокофьев”. Различное упоминание представителей одного, купеческого сословия – одного по имени и фамилии (в современном понимании термина), а второго лишь по фамилии – явно указывает на существование в Полоцке в конце XV века как минимум двух разных Скорин-купцов. Степень же их родства – это иной, отдельный и менее существенный в данном случае вопрос. Здесь более важен антропонимический нюанс – имя Лукиан не является синонимом или каким-либо вариантом имени Лука. Принципиальное различие этих имён вытекает из толкований их значений в православных именословах, согласно которым имя “Лукиан” означает “светлый”, а Лука – “из Лукании”. Не совпадают и дни поминовения православных святых с этими именами [4,с.62].
Неубедительны и столетние загадки-отгадки так называемого герба Просветителя. Не вдаваясь в обсуждение многочисленных версий на сей счёт, отметим лишь общий анализ Е.Л.Немировским мнений относительно “затмения солнца” и обоснование им с книгоиздательских позиций вывода, что названное изображение – знак художника, которым был сам Франциск Скорина [3,с.270-272].С мнением исследователя можно согласиться, правда, с небольшим уточнением – в книгах Скорины приведена группа авторских геральдических знаков, связанных воедино лишь общим сюжетом частичного солнечного затмения, на что, кстати, обратил внимание и сам учёный [там же, с.155-156].
Collapse )