elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Воин-гуманист

http://www.rusrep.ru/2007/16/interview_shanin
Почти все свое детство вы провели в сибирской ссылке. И все же вы говорите, что любите Россию. За что?
В детстве я действительно был арестантом советского правительства и свою сознательную жизнь начал находясь на спецпоселении в Сибири. В то время было принято, чтобы вместе с арестованным человеком в ссылку отправлялась вся его семья. Мы, разумеется, голодали, но я склонен вспоминать о случившемся как о некоем интересном жизненном эксперименте. Я выехал из России без гнева и ожесточения по отношению к ней. Уже в детстве я четко разделял русский народ и так называемые «органы». В том алтайском селе, куда я попал, люди относились ко мне очень хорошо, я дружил с местными мальчишками — это время не оставило во мне чувства злобы или горечи.
Ирония судьбы заключалась в том, что арест оказался для нас спасением, поскольку члены моей семьи, оставшиеся в Вильно, погибли, когда туда пришли нацисты и вырезали всех евреев. Я понимал, что меня спас Советский Союз: мою сестру, которой было четыре года, нацисты убили.
Что же касается более взрослой жизни — русская литература сыграла важную роль в моем воспитании. Россия как мощный культурный феномен во многом определила мое отношение к жизни и понимание своего места в ней. Но был мост, который связал столь любимую мною русскую культуру с российским, тогда советским, правительством, совершавшим странные, а иногда ужасные действия. Этим мостом стали для меня война против нацизма, которая оправдала в моем сознании человека и ученого существование Советского Союза, и русское крестьянство, ставшее главной темой моей научной работы. И не только само крестьянство, но и работы крупнейших российских крестьяноведов, представлявших в начале прошлого века цвет блестящего, лучшего в мире крестьяноведения. Советские власти любили заявлять, что их страна — лучшая в мире, но при этом часто упускали то, в чем она действительно была сильнее всех. Такие ученые, как Чаянов, Челинцев, Макаров, — это мои учителя, хотя лично я с ними никогда не встречался. Однако именно благодаря им я получил целостное представление о российской действительности. Поэтому иногда я позволяю себе наглость говорить моим русским друзьям: «А ведь в каком-то смысле я знаю Россию лучше вас, потому что вы, в отличие от меня, ничего не знаете про крестьянство, хотя все вы дети и внуки крестьян».
---
Как повлияло на вас участие в войне и как война сочеталась с вашим гуманизмом, ведь это «две вещи несовместные»?
Я не думаю, что солдатчина вырабатывает солидарность, но ее, несомненно, вырабатывает фронт — опыт войны важен для понимания характера мужской солидарности в условиях опасности. Хотя во время войны за независимость Израиля мы как раз сражались вместе с женщинами. Их присутствие положительно влияло на нас и сглаживало многие острые углы. Кроме того, война ставит перед человеком определенные морально-этические дилеммы, например: можно ли считать, что фронт освобождает от всякой моральной ответственности? На мой взгляд, война не противоречит принципам гуманизма. Наоборот, она заставляет по-новому осмыслить традиционные ценности, принять определенные решения. Если ты стреляешь в человека, который с винтовкой в руках пришел убить тебя и твоих друзей, этот поступок нельзя назвать антигуманным. Другое дело, если ты используешь условия войны, скажем, для того, чтобы убивать пленных или взрывать дома мирных людей, потому что тебе так хочется или потому что твои командиры так решили. Война предъявляет повышенные требования к совести солдата.
Если ты не проходишь такого рода проверку, это ослабляет тебя как этически мыслящего человека. Я до сих пор очень горжусь тем, что в израильской армии, когда я в ней служил, солдат, расстрелявших 20 человек только потому, что они неверно поняли не слишком четко отданный приказ, осудили и отправили в тюрьму вместе с офицером, давшим эту команду. Решение суда гласило, что солдат не имеет права выполнять незаконные приказы. Сама идея того, что распоряжение, отданное на фронте, может быть признано нелегитимным и за его выполнение человека можно посадить в тюрьму, на мой взгляд, является очень серьезным шагом в определении этики поведения в условиях войны.

Всегда ли на войне у вас было ощущение, что вы правы?
Вообще говоря, да. Я уехал на фронт в 17 лет, добровольцем, мне даже пришлось скрыть свой истинный возраст, иначе меня бы не взяли. Скрыл я и то, что являюсь единственным ребенком в семье, поскольку в коммандос — израильский спецназ, где я служил, — таких не брали. В этом возрасте люди вообще склонны чувствовать, что они абсолютно правы, особенно в такой критической ситуации, как война. Но уже тогда я отчетливо ощущал ту грань, за которой не мог считать свою армию абсолютно правой. Мне приходилось ожесточенно спорить с солдатами и офицерами из-за их отношения к пленным. Случались иногда и такие разговорчики: «Всех пленных надо перебить, на кой черт они нам сдались? Нечего с ними цацкаться!» Я на это реагировал очень резко. Тогда в израильской армии для многих было очень важно понятие «чистоты нашего оружия». Я был резким сторонником такого подхода и моментально схватывался с каждым, кто не хотел его придерживаться. По-видимому, уже в 17 лет, придя в армию, я обладал определенной системой ценностей, на которые война не могла существенно повлиять. Надо учесть, что когда в 10 лет ты садишься в эшелон с арестованными и едешь в Сибирь, к 17 годам уже понимаешь и чувствуешь больше, чем обычно в таком возрасте. Ведь возраст — понятие не только биологическое.
--
Нет ли противоречия в том, что вы, с оружием в руках боровшийся за торжество идеи сионизма, рисковавший жизнью ради создания еврейского государства, отказались потом от него, переехав в другую страну и начав служить иному народу?
Я не националист, хотя и был им в свое время. Я любил и люблю Израиль как страну с конкретными характеристиками. Мое стремление отстоять Израиль опиралось не на идею еврейского государства вообще, а на желание создать страну определенного типа. С изменением государства иным стало и мое отношение к нему. Я бы сказал так: не я оставил Израиль — Израиль ушел от меня.
У меня довольно сильное пуританское чувство долга. Я не брал у Израиля ничего и никогда. Я только давал ему: воевал за него в одной войне, потом и в другой, работал не покладая рук в беднейших регионах — поэтому у меня сформировалось внутреннее ощущение права уйти, когда я сочту, что не готов жить в Израиле, превратившемся в Южную Африку. Это во-первых. А во-вторых, я считаю, что как любой мужчина может любить больше чем одну женщину, так и каждый нормальный человек может любить не только одну страну. Сама идея, что любить можно лишь одну страну, по-моему, идиотизм и свидетельство недоразвитости, типичное, к сожалению, для нашей цивилизации. В том числе и для России. Я по-прежнему люб­лю Израиль, но не такой, каким он стал в политическом и социальном смысле. Я люблю Англию, и, если завтра кто-то нападет на эту страну, я готов за нее воевать, как в свое время за Израиль.
Один американский сенатор XIX века сказал: «Если моя страна идет правильным курсом, мой долг — поддержать этот курс, а если неправильным — поставить ее на нужный курс». Мне это высказывание очень нравится. Если в моей любимой стране складывается ситуация, в которой я не готов жить, я сначала стараюсь ее изменить и вернуть страну к нормальному, с моей точки зрения, состоянию. Долгое время я занимался этим в Израиле. Но на ка­ком-то этапе решил, что с меня хватит: мы проиграли, и это необратимо.
Tags: Россия, Теодор Шанин, война, государство, интервью, история, наука, общество, судьба, человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments