elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Category:

«Александр II, Великие реформы и русский национализм»

полностью доклад Михаила Долбилова «Александр II, Великие реформы и русский национализм»

В несомненной связи со своим сетованием на засилье вокруг Николая I «камарильи» и слабость реальной опоры у трона («Бедные вы, бедные, государи самодержавные…») Ростовцев затрагивает и проблему русского национального самосознания: Англичанин либерал, когда речь заходит об интересах его отечества, всегда англичанин, француз либерал – всегда француз, а русский либерал – всегда космополит[9]. Угадывается отзвук если не Руссо, задавшего тон в осуждении космополитизма с позиции органицистских представлений о нации (и критиковавшего за это, как известно, Петра I), то последовавшего за ним Карамзина («Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр»). Мысли Ростовцева не были очень оригинальны, но важно то, что он их высказывал в ближайшем окружении наследника престола.
Стоит упомянуть и то, что, наряду с подобной метафорической риторикой на тему национального, Александр довольно быстро усваивает, так сказать, прикладные навыки этнической классификации. В его письмах отцу довольно часты определения встреченных им людей по этнической принадлежности или происхождению, нередко с сопутствующим оценочным суждением. Прежде всего очевиден европоцентризм этой оптики.
Увиденная им в Тобольске вогулка (манси) – «ужаснейший урод ..., зверь, а не человек», башкиры – «все ужасные уроды», то же о киргизских (казахских) султанах, киргизы (казахи) бросились за обедом на конину «как упыри»[10]. (Тому читателю, кто услышит в этих определениях простительный инфантилизм, я бы сообщил, что спустя двадцать с лишним лет император Александр назовет в переписке с братом Константином «уродами» членов прибывшего в Петербург японского посольства.)
И на западе империи наследник проявляет вкус к распознанию этничности: после приема дворянской депутации юго-западных губерний в Киеве он пишет отцу, что они – «поляки в душе, исполняют все, что от них требуется, а в сердца их проникнуть нельзя», причем среди них «рожи есть ужасно неприятные»[11]. Этническим категориям, с которыми наследник успел познакомиться в своей империи, находится полезное применение и в путешествии за границей. В 1838 г. он сообщает отцу из габсбургской Северной Италии, а именно из Бергамо, что «народ вообще учтив, но неопрятен и до крайности похож на жидов»[12]. В связи с последней цитатой замечу вскользь, что представляется сколь по-человечески желанной, столь и маловероятной находка в пока еще недостаточно изученной частной переписке Александра II аналога следующих сочувственных строк из письма его младшего современника, австрийского императора Франца Иосифа I своей матери (писанного, когда автору было примерно столько же лет, сколько Александру в пору его больших российского и европейского вояжей) о приеме, устроенном ему в Галиции: «…школьники, гильдии со своими знаменами, евреи с раввинами, несущие Тору… столько крика, особенно евреи, которые представляли собой невероятное зрелище»[13]
--
Противопоставление «чувств» («сердца») «убеждениям» (да еще глубоким!) не было всего лишь следствием лавирования между двумя группировками в высшей бюрократии или средством «стравливания» их друг с другом. Оно органично сочеталось с сентименталистским аспектом имиджа Александра: царь приносил в жертву собственные чувства, душевное спокойствие во имя государственных интересов. Но постоянное подчеркивание этой жертвы напоминало верным слугам монарха о возможности пересмотра «убеждений», сопряженных с исполнением столь тягостной обязанности. Александр не упускал случая выразить эмоциональное неприятие крайностей русификаторской политики не только словом, но и действием или жестом, иногда внешне спонтанным. Так, реагируя на секретные рапорты и сообщения о самоуправных действиях чиновников в Северо-Западном крае (в том числе принудительных массовых переводах крестьян-католиков в православие), он в октябре 1866 г. демонстративно резко сместил К.П. фон Кауфмана с должности Виленского генерал-губернатора. (Новый генерал-губернатор Э.Т. Баранов, тем не менее, получил от царя наставление, чуть ли не ставящее Кауфмана в пример, - держаться выработанных начал «русского дела» в «исконно русском» крае.) Полутора годами ранее, отправляя в отставку предшественника Кауфмана -- М.Н. Муравьева, Александр пожаловал тому графский титул, но так и не присвоил звания генерал-адъютанта, символизировавшего близость к особе монарха.

Двусмысленность публичной саморепрезентации Александра II, установка на отражение в ней личных эмоций предоставляли участникам процесса принятия решений, включая и самого императора, известную свободу истолкования монаршего имиджа, одновременно удерживая их всех в отношениях взаимозависимости. Хотя и довольно зыбкий, консенсус в этом случае основывался на молчаливом признании того, что личная и официальная ипостаси монарха могли бы быть приведены в большее взаимное соответствие.
---
Александр хорошо осознавал эту уязвимость, но политическое представительство даже в том скромном виде, в каком его предлагал Валуев (допущение выборного элемента в Государственный совет), было для него немыслимо[31]. Он использовал другие приемы легитимации «польской» политики. С одной стороны, Александр по-своему разделял мнение о том, что победа над польским восстанием не была победой русской нации. Он старался связать этот триумф прежде всего со славой династии, монархии как института, внеположного нации. Этой цели, как доказывает в своем исследовании Ольга Майорова, служили в 1864 г. помпезные празднества в ознаменование полувекового юбилея европейской кампании Александра I и взятия Парижа. Император устроил их, невзирая на предупреждение некоторых министров (в том числе А.М. Горчакова) об опасности дипломатических осложнений, прежде всего с Францией. Воздавая дань памяти своему тезоименитому предку в его образе гуманного освободителя Европы, император приписывал подавлению восстания (которое националистическая публицистика описывала как иноземное вторжение и посягательство поляков на самое русскую нацию), характер морального подвига монархии и армии, а не стихийного деяния народной массы[32]. При этом, однако, в том же самом году он путешествовал по Европе под своим придуманным еще в юности многозначительным nom de voyage «граф Бородинский»[33], который отсылал к более «горячей», более национально ориентированной версии войны против Наполеона.

С другой стороны, Александр умело обыгрывал амбивалентность репрезентации «высочайшей воли», более или менее явно связанную с оппозицией личного и официального. С текстологической достоверностью подобный маневр запечатлен в собственноручной записи императором своей важной речи, произнесенной в Зимнем дворце 17 апреля 1863 г., в пору быстрого территориального распространения «мятежа» и обострения в связи с этим внешнеполитической ситуации. В этот день Александр принял депутатов от разных сословий и обществ, которые поднесли ему патриотические адреса. По всей видимости, Александр дал депутации импровизированный ответ, после чего записал его по памяти и отредактировал для официальной публикации. Редактирование это было весьма принципиальным. Так, если в окончательной версии мы читаем слова: «посягательство врагов наших на древнее русское достояние», то первоначально рука царя вывела нечто существенно иное: «посягательство поляков на древнее русское достояние» – и, скорее всего, именно эту фразу ранее услышали депутаты. В другом месте Александр вычеркнул националистически звучащий оборот, которым начиналась фраза о его гордости единством патриотических чувств народа: «Я как русский...». Говоря об угрозе войны с Францией и Англией, Александр выражал надежду на то, что «с Божиею помощью мы сумеем отстоять землю русскую», но в тексте для публикации вместо двух последних слов читается «пределы Империи»[34]. Итак, перед депутатами выступал царь, более уверенно владеющий языком национализма, чем тот его двойник, который затем взывал к читателям с газетных страниц.

Подобное раздвоение Александр демонстрировал и лицом к лицу с ближайшими советниками. П.А. Валуев имел основания считать, что император полностью разделяет с ним отвращение к радикальным антипольским мерам на западной окраине. В резолюции на валуевской записке от августа 1864 г., где доказывалась неосновательность деклараций об «исконной» русскости массы населения в западных губерниях, император писал: «Все это справедливо и доказывает мне еще раз, что наши взгляды совершенно одинаковы; желал бы, чтобы другие органы правительства их разделяли». Пожелание, однако, осталось выраженным не только в сослагательном наклонении, но и приватно. В других случаях царь специально оговаривал частный характер высказываемого суждения. Так, в ответ на одну из самых запальчивых филиппик Валуева против действий русификаторов он заметил: «Я чувствую то же самое; я не скажу этого другим, но вам я скажу: я чувствую то же, что и вы»[35]. И уж совсем горько Валуеву было наблюдать за тем, как император на секретных совещаниях по важнейшим вопросам солидаризировался с противоположными взглядами: «Государь… к глубокому и душевному моему горю, часто повторял фразы, ему нашептанные и насвистанные Милютиным, Зеленым и К° от слова до слова. Он себе их уже усвоил»[36]. Как видим, даже такой изощренный аналитик, как Валуев, легко поддается соблазну упрощать картину, изображая монарха некоей марионеткой, жертвой недобросовестных советников, -- стереотип, удобный именно для дискредитации политических противников.

Линия поведения императора, конечно, была более сложной. У того же Валуева мы находим фиксацию словесной формулы, к которой Александр прибегал для оправдания согласия на жесткие русификаторские меры. Валуев писал о том, как Александр сообщил ему о своем решении установить, согласно предложению Милютиных и Зеленого и вопреки контраргументам самого Валуева, полный запрет на приобретение «лицами польского происхождения» земли в Западном крае (мера, получившая известность как указ 10 декабря 1865 г. и призванная создать условия для вытеснения поляков-землевладельцев из этих губерний): «Он сказал, что ему прискорбно принимать подобные меры, что они противны его чувству; но что он принимает их по “глубокому убеждению”…»[37] О том, что выбор царем слов был хорошо продуман, свидетельствует посланное им тогда же письмо Киевскому генерал-губернатору А.П. Безаку, рьяному полонофобу и одному из инициаторов запрета: «Как меры эти ни круты и ни больны, откровенно говоря, моему сердцу, я решился утвердить их, по глубокому убеждению в их необходимости. Дай Бог, чтобы они достигли желаемого нами результата, укрепить навсегда Западный край за Россиею и не допускать его ополячиванья…»[38]

В 1863 г. по меньшей мере один член династии был убежден в том, что своей поддержкой правительства в борьбе с польским восстанием русское общество заслужило право на введение конституционного устройства. Это был племянник императора, герцог Николай Лейхтенбергский. В сентябре 1863 г. он писал своему другу В.П. Мещерскому по случаю открытия императором Финляндского сейма: «Это старое их право восстановлено. Это первый шаг в Империи Русской к правлению представительному совещательному. Я крепко убежден в том, что скоро, очень скоро и Россия в своем сердце, т.е. Великая, Малая и Белая Россия получит нечто подобное. Народ русский показал свою преданность престолу. Теперь престолу следует отплатить народу. И это будет, я в этом уверен. О Боже, как быстро пойдет … наша матушка Россия по пути нормального развития, как окрепнет она внутри, как будет страшна извне»
Tags: Беларусь, Литва, Польша, Россия, государство, история, политика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments