elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Михаил Долбилов: Как обустроить Российскую Империю (1)

полностью http://polit.ru/article/2013/08/17/dolbilov/

Значительная часть историков считает, что империя началась задолго до того, как ее провозгласил Петр I, точнее, провозгласил Сенат и Синод, поднеся Петру I титул Императора Всероссийского и Отца Отечества. Началась она при Иване Грозном с завоевания Казани. Многие историки полагают, что присоединение этого осколка Орды с мусульманским, неславянским населением значимо изменило этнический состав Московского царства и поставило совершенно новые задачи. Есть точка зрения, указывающая на петровскую эпоху, как несомненную эпоху начала империи, когда вслед за поднесением титула началась дипломатическая и геополитическая борьба за признание нового статуса России, оформилась соответствующая риторика. И есть сравнительно недавняя гипотеза, которая многим кажется еретической, но с точки зрения истории западных окраин видится мне очень перспективной: в сущности, Россия начала строить империю весьма поздно. А именно, когда начались разделы Речи Посполитой в 1770-х годах и продолжились в 1790-х, и когда российские власти стали целенаправленно проникать путем переговоров, завоеваний, покупки лояльности на Северный Кавказ. Вот выход в Польшу и выход в Северный Кавказ, в Закавказье, в Грузию радикально изменил что-то сущностное в культуре управления Россией. Эти аннексии и экспансии резко изменили, на сей раз действительно резко (гораздо резче, чем при Иване Грозном и при Петре) изменили этнический состав империи. Тут совершенно очевидно польскоязычное дворянство, огромное меньшинство, которое внутри имперского дворянства составило фактически половину.

А завоевание Прибалтики Петром I?

Безусловно, это очень важное событие. Я имею в виду некую сравнительную шкалу. Лифляндия, Эстляндия были важны и как территориальное приобретение, как пресловутый выход к Балтийскому морю, как пресловутое же окно в Европу. Именно лифляндское, эстляндское дворянство уже при Петре и его приемниках составило значительный процент и офицерского корпуса, и бюрократии.

Значительный процент – это треть?

Смотря где.. Но, вне всякого сомнения, Эстляндия, Лифляндия не совершили переворота в пространственном воображении российских правителей.

Вот это можете пояснить?

В значительной степени Петр оставался сосредоточенным на проблемах военных, дипломатических. Он гораздо меньше думал об интеграции этих территорий. Хорошо видно, как сквозь весь XVIII век при Петре, при приемниках Петра, затем при Екатерине II Петербург постоянно стремится решить проблему интеграции или просто управления Лифляндией и Эстляндией. Слишком много привилегий, слишком много специфических феодальных прав в дворянских корпорациях этих губерний. И всякий раз даже Екатерина, которая была гораздо большей «интеграционисткой», чем Петр, терпит неудачу: она меняет что-то в судебном устройстве, что-то в административном, но кардинальные привилегии, оставшиеся еще от шведских времен, в Лифляндии и Эстляндии не меняются. Затем эта проблема фактически переходит в XIX век и остается актуальной в сущности вплоть до Александра III, который попробовал решительнее «русить» прибалтийские губернии, а фактически она остается актуальной и до конца империи. Я хочу сказать, что, захватив эти территории у Швеции, Петру удалось купить лояльность соответствующих дворянских корпораций, не вторгаясь в саму ткань повседневной жизни: как они управляли крепостными, как были устроены местные суды, как вообще протекала жизнь в Риге или в Ревеле. Это был очень отдельный мир, и никто всерьез не ставил задачу не то что русифицировать этнически, а приблизить, соединить, наладить какие-то каналы между Россией и этими новыми провинциями.
Боюсь, я здесь слишком многословен, сейчас попробую суммировать то, что я сказал. Присоединение это не было вызовом тому, как российские правители представляли управляемую страну, уже именуемую империей. Для сравнения. Когда в 1773 г. начались разделы Речи Посполитой (а никто не знал, совершая первый раздел, принесший России Могилевщину и Витебщину, что он именно первый, что за ним еще последуют второй и третий, т.е. не было ясно, что последуют через 20 лет остальные, так как это был процесс еще не предопределенный) – но уже тогда в окружении Екатерины раздавались голоса, указывавшие на опасность этой экспансии.
В частности, Захар Чернышев, который возглавлял военную коллегию при Екатерине. Известна его записка, где он предупреждает, что Двина и Днепр – это предел, дальше которого мы не можем идти, нам не хватит сил, нам не хватит возможностей управлять этой территорией. Если использовать знаменитое (Чернышев не использовал, но мы можем, пользуясь привилегией ретроспекции) выражение Руссо, то «мы это проглотим, но не переварим». Именно так Руссо говорил о Польше, как о проблеме России: можно проглотить, но трудно переварить: не хватит людей справиться с уже сложившимися формами социальной и национальной жизни, администрацией, судом. Петр не чувствовал такой проблемы, когда присоединял Лифляндию и Эстляндию. Для него это был вопрос меча, вопрос завоевания. Когда при Екатерине империя стала проникать в Польшу, это представлялось гораздо более сложным процессом: за завоеванием теперь

должна была следовать интеграция, унификация, рационализация управления. Екатерина мыслила в таких категориях, которые требовали гораздо больше сил, денег, людей, опыта, компетенции и(не принижая петровских достижений) смелости.

Продолжая эту мысль: когда Россия и российские государственные и религиозные деятели,– ведь это же был во многом и религиозный вопрос, – выходят на просторы бывшей Польши (особенно это чувствуется уже в 1790-е годы, когда также и огромная доля еврейского населения оказывается незнакомой малопонятной людям империи), польское дворянство становится абсолютно повседневной реальностью, таким соседом, соучастником в управлении империей, от которого не отмахнуться, которого не забудешь ни в каком сне, никак. И вот тогда это становится настоящим вызовом. Когда надо жить с этими людьми, когда надо как-то обращаться и управлять этим меньшинством. Кавказ – это отдельная проблема. Эти две экспансии – на, Запад, в Речь Посполитую, и на юг, на Кавказ – радикально меняют структуру Российской империи и ментальность имперских людей. Вот тогда действительно начинает звучать очень сильная нота, что империя огромная, империя разнообразна, империя потрясающая, нужна сильная власть, нужны сильные люди для того, чтобы управлять этим гигантским разнородным организмом.

И, завершая это долгое рассуждение, опять-таки, кому-то это покажется еретическим, но, на мой взгляд, можно сказать, что Россия не готовилась стать полиэтническим государством.

Такое подозрение возникает, если вчитаться в риторику петровских манифестов, в риторику отечества, которую создавал Феофан Прокопович в своих проповедях, панегириках на победы Петра.

Не одному мне принадлежит это наблюдение. Одним из первых его высказал украинский по происхождению и ныне американский, гарвардский историк Сергий Плохий (Serhii Plokhy). То, что проступает за этой риторикой – это сравнительно

однородное славянское государство. Сейчас бы мы сказали «восточнославянское государство». Как-то Петр не очень представлял себе место для инородцев, используя исторический термин. Как-то этого места особо нет. Эта такая интегративная риторика, заряженная библейскими смыслами, церковно-славянской библейской риторикой, адресуется она некому ядру. И это ядро, притом, что там куча немцев, кондотьеров из разных европейских государств,– все-таки плотно сбитое государство, наследующее Московии, и не очень подготовленное к приему меньшинств, окраин, периферии, как это началось уже с конца XVIII века. Я бы сказал, что суть управленческой проблемы, которая потом перешла в XIX век, сводилась к следующему. Была в основном сильная, никогда не ослабевавшая установка на интеграцию и на однородность. Вот идеал однородного государства, не обязательно национального, но однородного всегда оставался, и эта установка на однородность постоянно давала сбой из-за отсутствия технических возможностей этого достичь и при экспансии территориальной, которая зачастую имела свою логику. Главное напряжение заключалось в том, что, в сущности, эти люди, управлявшие империей, имели в голове усвоенный идеал однородности и слитности, но управлять им приходилось совсем другим государством, которое становилось все сложнее, все пестрее, все центробежнее из-за обилия этнического и конфессионального разнообразия. Не знаю, ответил ли я на первый вопрос. Мне кажется, что западные окраины были тем оселком, где как раз проверялось империестроительство. Именно с них, с присоединения Речи Посполитой многое началось. Называя ее Польшей, мы должны хорошо помнить, что польское население там было, конечно, большинством, особенно когда уже присоединили этническую Польшу в 1815 году, Царство Польское, бывшую прусскую часть раздела до наполеоновских войн. Там были не только поляки, там были и евреи, там было и население без четкой этнической идентичности, славянское или значительное литовское население. Это был очень серьезный вызов более ранней унификаторской политике.
---
А была ли вот эта политика альянса с польским дворянством единственно возможной? Сразу приходят в голову какие-то древние способы, как какой-нибудь Иван III интегрировал Новгород. Он взял эту элиту и переселил по всей территории своего государства.

И распределил землю.

Но не всю, а часть.

Отчасти так и было. Когда проектировщики имперской политики в Петербурге увидели, с каким умопомрачительно разнородным населением придется иметь дело, они разработали ряд мер, отчасти напоминающих новгородские переселения-выселения Ивана III. Чем польская шляхта была проблематична для империи? Она составляла около 10% населения Речи Посполитой, тогда как в Российской империи процент дворянства был около полутора процента населения, т.е. это радикально иная социальная структура, где дворянство, имеющее или претендующее на привилегии, составляет просто значительно большую долю населения. И если в отношении высших слоев шляхты никаких сомнений не было, Екатерина очень снисходительно и любезно подтвердила права этого населения, со многими другими были какие-то оговорки. Но, говоря об общей тенденции, для мелкой шляхты дела обстояли хуже, и уже при Александре I политика проверки патентов на дворянство, дворянских привилегий, сертификатов, как мы бы сейчас сказали, ужесточается. Это была долгая процедура, вся эта волокита тянулась десятилетиями, сменяли друг друга поколения, и уже поколения этой шляхты при Николае I стали жертвами изначальной установки – очистить шляхту от низов. Проекты, которые отчасти были реализованы, отчасти остались на бумаге, напоминали эту репрессивную, жесткую политику очищения территории. Предполагалось выселение мелкой шляхты вглубь империи, например, на казачьи линии, на южные окраины. Эта была идея, которая получала обосновании в просветительских идеалах социальной полезности, рациональности. К чему там праздное население, которое составляет эти праздношатающиеся свиты польских магнатов? Им надо найти применение, они умеют стрелять, умеют скакать, хорошие всадники – вот пусть будут кавалерией южных окраин. Отчасти это было реализовано, и это было реализовано как деклассирование шляхты, т.е. кто-то пострадал по этой репрессивной схеме.

А почему это не приняло какие-то масштабные размеры?

Наверное, для Екатерины это не было вообще каким-то мыслимым выбором. Она не хотела этого. Она считала, что коль уж скоро мы ввязались в эту кашу, ввязались в это дело вместе с Австрией и Пруссией, и она… Кстати, последние работы хорошо показывают, что она совершенно не мечтала о втором и третьем разделах, и ей было выгоднее сохранить какой-то номинальный обрубок независимой Польши, через который было бы удобнее взаимодействовать или соперничать с Пруссией и Австрией. Но во многом из-за давления Пруссии и Австрии пришлось пойти на эти окончательные разделы. То есть она хорошо понимала, что она получает не самые аппетитные и не самые доходные куски Польши, с более трудно проходимой и менее густнонаселенной, развитой территорией. Но пришлось взять и начинать переваривать. Ну, и чтобы тратить на это меньше денег и меньше сил, было выгоднее поддерживать альянс. Я не хочу сказать, что у тогдашних людей империи были какие-то особого свойства романтические или гуманистические идеалы. Во многом это был такой трезвый прагматизм: взяли, проглотили, что-то надо делать, вмиг это не пересоздашь, не изменишь. Вспомним еще этот совет Чернышева – не идти дальше Днепра и Двины. А пошли гораздо дальше. Второй и третий раздел отодвинул границы империи несравненно дальше. Отодвинул их к Висле. Это противоречило изначальной рекомендации, этой прочерченной оптимальной линии экспансии.

Кстати, если уж иронизировать над превратностями истории: примерно там, где сейчас проходит граница Российской Федерации, если мы считаем Белоруссию независимым государством, каковым она, естественно, является при всех оговорках, то мы осуществили прогноз. На каком-то следующем витке мы оказались на этой оптимальной линии экспансии. Вот так бы Чернышев сейчас, воскресши, сказал: «Я же говорил. Ну, не смогли удержать, попытались, два века держали». Я здесь, конечно, немножко ерничаю, но что-то в этом есть.

А не было ли каких-то принципиальных попыток создавать на этих новых землях новую элиту в противовес старой?

Это гораздо позже. Это хороший вопрос. То, о чем я говорю: потом задачи усложнялись. Эта атмосфера карнавала, дружбы, не братания, а такой великосветской изящной дружбы с польской элитой, политику с которой лучше всего проводил Александр I, чему способствовали и его личные качества и таланты. Потом эта политика скисала и скукоживалась. По логике имперских властей надо было действовать суровее. Первым таким рубежом было, безусловно, Ноябрьское восстание 30-ого года. Здесь есть очень хороший пример, показывающий, как важны эмоции в управлении империи и эмоциональный склад правителя. Александр I, создав Царство Польское, дав политическую, административную, финансовую автономию Польше, никогда не короновался как царь (или король) польский.Он не пошел на этот шаг. Он не продемонстрировал столь выразительно свой статус конституционного монарха в Польше. Он не стал короноваться, но, тем не менее, его поведение, его жесты, его намеки и его дружба с Чарторыйскими, например, и знакомство с другими польскими кланами поддерживало представление, что это свой правитель, что от него можно чего-то ждать, что он поможет восстановить независимость, что он создаст новую Польшу под российским скипетром. У разных людей могли быть разные надежды. И как действовал Николай? Он по-своему очень честно и добросовестно короновался в Варшаве – шаг, на который не решился Александр. Это было очень сложно процедурно – разработать церемонию коронации, которая бы включала католическое духовенство, религиозную католическую службу. Это же совсем не просто стыковалось: сформировавшееся на православной основе венчание на царство в Успенском соборе и венчание того же монарха конституционной польской короной в Варшаве. Николай смог это сделать. В 29-ом году он эту коронацию осуществил. Но это был, что называется, жест, пропавший втуне, потому что все остальное, что он делал сам: его эмоциональный настрой, его общение с поляками, его декларации, его поведение монарха – давало понять, что времена автономии кончились, что он будет стараться интегрировать Польшу прочнее, плотнее, сильнее в тело империи, и во многом именно впечатление, которое оставил Николай в Варшаве, послужило вот этим фактором в подготовке к восстанию. Оно усилило настроения в польской элите, которые привели через полтора года к вспышке восстания в 30-ом году. И на этой волне, уже после восстания, ставились другие задачи. Постепенная русификация административного аппарата, образование. Там было множество проектов, множество экспериментов, начиная от более или менее реализуемых, трезвых. Например, как внедрить компетентных русских чиновников. Как там получалось на практике – другое дело. Это русские чиновники, которые знали польский, но постепенно вводили русский язык в администрацию. И кончая проектами эксцентричными, красивыми. Сейчас бы это назвали инженерией или технологией управления, технологией переформовки идентичности. Например, кириллизирование польского алфавита. У Николая был проект, он ему ужасно нравился, он сам лично вникал, ставил диакритические значки над буквами или упразднял эти значки. Как кириллицей передать польскую фонетику? Не просто, и его это очень увлекало. Такой эксперимент был проделан в 40-х годах. Ни к чему он не привел, и в польской исторической памяти остался страшным скандалом. Вот стихи Мицкевича смели переложить кириллицей. Они оставались на польском, но посмели осквернить поэзию Мицкевича кириллицей! Потом, кстати, этот проект был воскрешен в 60-е годы,
в него было вложено чуть больше денег, детей польских в Царстве Польском хотели учить кириллической грамоте, но и в этот раз тоже не получилось, и не было настойчивости власти. То есть, начиная с 30-х годов власти Петербурга ставили с откатами, с какими-то ревизиями, не всегда очень последовательно, но в целом настойчиво задачу интеграции и усиления, как тогда очень любили говорить, русского элемента в бывших польских губерниях. «Элемент» здесь в значении не кирпичик в здании, а стихия. Я хочу подчеркнуть эту семантическую тонкость.

В XIX веке говорили «русский элемент», «польский элемент». Сейчас, сквозь опыт советского словоупотребления XX века, (скажем, "бандитские элементы"), мы видим или конкретных людей, или какой-то блок в здании. На самом деле, тогда это было более романтическое словоупотребление, и использовалось это в исходном значении – элемент как стихия. Вот как подавить польскую стихию, очень сильную, очень культурную, укорененную, и заменить ее стихией или элементом русским? Показателен сам романтический язык, на котором эта задача формулировалась. Он выдает определенную слабость и нечеткость в представлении. А как? Вот приедут русские чиновники, а вдруг потом они там разложатся, ополячатся, польки их охмурят, дети пойдут в костел – черт возьми, их надо менять! Присылают новых, те вернутся в Россию – и это было всегда, такая определенная управленческая мука. Надо интегрировать, но как бы не заразиться этим полонизмом, как бы не потерять людей, вместо того, чтобы усилить наше присутствие там.
Tags: Беларусь, Польша, Прибалтика, Россия, государство, история, политика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments