elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Михаил Долбилов: Как обустроить Российскую Империю (2)

И после отмены крепостного права эта задача выходит на новый уровень, когда власти, наконец, заинтересовались крестьянством, которое там было. Когда было сформулирована вот эта историческая мифологема: что здесь Россия всегда была, но была забыта, забита Польшей, что мы сейчас возвращаемся в исконно русский край. Эта риторика об исконно русском крае во многом, кстати, определяет исторические представления и по сей день, и, например, в Белоруссии, в определенных научных и культурных средах, она продолжает воспроизводиться.
В 60-е годы начинается более жесткая политика, когда вместо былой романтической близости, флирта с польской аристократией избирается курс на конфронтацию с ней, следуют депортации, конфискации имений участников восстания 63-его года. В этом году, кстати, ему 150 лет, что очень хорошо помнят в Польше, в Литве и гораздо меньше об этом вспоминается в России. Насколько я могу судить, эта годовщина остается незамеченной. И задача, соответственно, перед губернаторами ставятся другие. Это задачи деполонизации управленческого аппарата, это популистская задача: быть своими, быть благодетелями по отношению к крестьянству. Это находит выражение в определенных условиях крестьянской реформы, которые были более благоприятны, чем для крестьян Великороссии. Изменилась цена выкупа, скорее перевели на выкупные платежи.
Опять-таки, в более далекой перспективе, я думаю, это отразилось на уровне сельского хозяйства в Литве. Будущее литовское фермерство в какой-то степени выиграло от благоприятных условий отмены крепостного права после восстания 63-его года. И это была уже другая атмосфера, когда польское общество существовало отдельно, а польский высший свет, живший своей жизнью, сохранивший имения, влияние, деньги, культуру, библиотеки, был отдельно от административного мира русских. Это очень хорошо видно в мемуарных воспоминаниях о Вильне 1860-70-х годов, по польским воспоминаниям об этом городе и воспоминаниях русских чиновников. Такое впечатление, что это формальная топографическая единица, но два разных города.

А если взять еврейские воспоминания…

Это я и хотел сказать. Еврейские воспоминания задают третью, иную перспективу.

Пару слов о еврейской политике в империи. Какие тут были проблемы настоящие и фантомные, возможности и реализации этих возможностей?

Какая большая тема… и я не чувствую себя в ней вполне уверенно, вопреки тому, что в своей книге я писал об этом с позиции историка имперской политики, а не с позиции истории российского еврейства.
Я попробую сузить вопрос. Насколько я понял, даже, по-моему, из вашей книги, или я у Ольги Минкиной это читал: в первые годы, сразу после присоединения территории, были какие-то попытки опереться на еврейскую элиту, заинтересовать их каким-то образом в сотрудничестве с новыми властями и как раз использовать в качестве противовесов против польской элиты. Причем, насколько я понимаю, это довольно стандартный прием. Я читал про Среднюю Азию, что когда пришли русские, там то же самое пытались сделать с местными евреями, а потом, через какое-то время, от этой политики отходят.
Это восхитительная книга. Восхитительная во многих отношениях: по глубине исследования, по степени знакомства автора с материалом, по тщательности разработки материала. Словом, очень много хорошего могу сказать об этой книге, но как раз вот этот ее большой аргумент, один из сильных тезисов этой книжки, одна из генерализаций этой книжки о том, что в еврейской элите начала XIX века серьезно видели противовес польской элите – вот здесь, мне кажется, Ольга немножко грешит нарушением масштаба. Конечно, отношение к ним было в александровское царствование довольно благоприятное, но для меня остается недоказанным, что была стратегическая цель использовать эту еврейскую знать, условно говоря, как серьезный противовес полякам. Понимаете, как будто эту еврейскую среду рассматривают сквозь очень сильную лупу тогда как польская среда представлена в оптике перевернутого бинокля, такой удаленной.

Там же есть замечательное место о том, как у еврейских деятелей и купцов, которые приходят к русскому двору, признаются даже их чины, полученные в Польше, Речи Посполитой. Там, например, один из этих еврейских деятелей гордится чином надворного советника, который на самом деле не российский надворный советник по Табели о рангах, а это звание при польском дворе, и вот с этим званием он фигурирует уже в России. Это все сильно отличается от того, что было потом, но составляла ли эта еврейская элита достаточную критическую массу, способную уравновесить сильное польское влияние, для меня остается открытым вопросом. Мне кажется, нет. Александр I не понаслышке знал о евреях, много путешествовал, видел, представлял, о ком идет речь. Для него это были люди во плоти, а не какие-то значки на бумаге. Историк не может взвесить это некое чувство масштаба, и подобные споры бесконечны, а иногда просто цикличны, но мое чувство масштаба подсказывает мне, что нет. Настолько могущественным и неискоренимым казалось тогда польское присутствие в бывшей Речи Посполитой, что политика благодеяний и союза с еврейской элитой мне представляется вполне рациональной, но преследующей гораздо более прозаические цели. Поддержать контакт с этими депутатами, о которых пишет Ольга Минкина, для того чтобы иметь доступ к еврейской массе. Мне эта цель кажется достаточно прозаичной, но очевидной. Вот это их интересовало. Вот как сформировать противовес, какую-то альтернативную опору – здесь мне видится модернизацией сознания людей империи.

Я приведу конкретный пример из более поздней эпохи. В 1860-х годах произошло второе знакомство империи с евреями, ведь в сущности же управление окраинами часто выглядело как многоступенчатое, эшелонированное знакомство. Случилось завоевание, столкнулись, соприкоснулись, посмотрели, написали несколько записок примерно в таком стиле: «Ах, боже мой, как ими управлять? Да ими же невозможно управлять! Как с ними справиться? Нужно сделать то-то и то-то». Записку прочли, прокомментировали, сдали в архив – дальше статус-кво мог длиться десятилетиями. Потом что-то происходит: война, восстание, всплеск национализма в центре. Происходит второе выдвижение в эту окраину, второй эшелон знакомства, присутствия, и случается такое дежавю что ли: новые записки, новые проекты, новые эксперименты. Николаевская рекрутчина, николаевские попытки вмешательства в кагальные дела – это было, наверное, второе знакомство. А вот третье происходит в 60-е годы, когда уже была политика, действительно граничащая с такой культурной инженерией: о чем евреи молятся, почему они упоминают в молитвах Мессию, а не плохо ли это для нас, а как бы это изменить? Вот в Европе еврейская реформа это уже изменила, когда задумываются уже о таких тонких вещах, о сознании, о самосознании, об идентичности, как сказали бы сейчас. Так вот, история из эпохи третьего знакомства. Был в Вильне такой генерал-губернатор Потапов, который смягчил наиболее жесткие стороны русификаторской политики Муравьева, и он интересовался еврейством, во многом побуждаемый к тому своими советниками, один из которых был Петр Алексеевич Бессонов – фольклорист, этнограф и директор раввинского училища в Вильне в 65-ом году. В Вильне он проникся своеобразной, небезусловной правда, симпатией к евреям, и какие-то поблажки им Потапов делал. Так вот у Потапова была такая задумка (здесь я возвращаюсь к сути этого вопроса): «Вот сейчас мы очень многое меняем в крае, мы обидели поляков, мы многих сослали, больше такой дружбы с дворянством не будет, нам не простят конфискаций, унижений, казней и так далее». Ну, в общем, правильно думал. «А вот у нас тут есть крестьянство, которое мы сейчас возвышаем и ободряем и воспеваем как основу русской власти. А вот это крестьянство (довольно трезво судил Потапов) лет через десять загордится таким вниманием к нему. Что скажут дети, что они потребуют в следующее десятилетие, сколько еще земли они потребуют прирезать?». И дальше он как раз говорил: «Но у нас есть евреи, и евреи, как костяк городского класса, вот хорошо бы их сейчас как-то удержать в орбите лояльности, не оттолкнуть от себя, тем более, что многие из них тянуться к русской культуре, и это будет противовес крестьянам». Это то, что я видел в источниках прямым текстом. Но это был маниловский такой замысел «хорошо бы», дальше этого он не шел. Это к тому, что схема использования евреев как противовеса, конечно же, была и, конечно же, она была даже в каких-то прагматических таких вещах, когда войска, подавлявшие восстания, использовали еврейских проводников и информаторов, шпионов, как называли их польские партизаны. Этих проводников, случалось, повстанцы казнили.

Вот это такой прагматический выбор: да, еврейское население можно использовать

против поляков, как помощников подавления восстания, но гораздо реже на государственном уровне рождались проекты оформления из еврейства какого-то ядра, которое нужно использовать. Это была одна довольно осторожная политика, не дерзновенная.

А насколько местная администрация, администрация в Петербурге вообще считали евреев лояльной частью населения?

Я скажу про 60-е годы, потому что боюсь опять растечься по всему этому периоду.

Скажу так: вообще, случай еврейской политики в Российской империи – это по своему очень грустный случай потерянных возможностей, и это некоторые люди империи понимали. Он грустный с точки зрения ассимиляторского потенциала, с точки зрения ассимиляторских возможностей, и в каком-то смысле грустный из-за такого очевидного взаимного непонимания (хотя в перспективе большой еврейской истории, надо, вероятно, радоваться, что такой ассимиляции в значительном масштабе не состоялось).

Поясню. Чиновники в Западном крае в 60-е годы, имевшие дело с еврейством, порой поражались такому парадоксу, что культурно неблизкое население, неславянское, совсем не православное, где лишь единицы переходят в православие, испытывает такую тягу к русской культуре: как много желающих учиться в гимназиях, как много учеников и учениц поступает даже в крестьянские школы, сколь велик этот культурный напор движения в это гравитационное поле России. И это сопровождалось такими пессимистическими ремарками: а вот нам бы хотелось, чтобы, например, литовцы обрусевали. А не выходит из литовцев таких кадров, мы все делаем для этого: и обучение на русском ввели, и православие им показали (какая замечательная вера!), а ничего похожего, никакой интеллигенции, которая была бы подобна маскильской интеллигенции Вильны 60-х годов, все старания идут прахом.

А вот в составе евреев множество выучивших русский язык, пришедших на русскую службу, помогающих нам. И следующим витком было уже не доверие, а «зачем, а почему?» – своеобразная фобия. Что им тут нужно, не агенты ли они, не используют ли они эту новую культуру, язык для создания еврейской нации, для такой диверсии на нашей окраине? Словом, это был действительно момент, когда империя могла получить очень близких союзников. Насколько долгосрочных и прочных – это вопрос, но запрос на союз с имперскими властями со стороны еврейско-русской интеллигенции был высок, и это несомненно. А также то, что этот запрос был, в сущности, отвергнут имперской стороной, и очень высоко был поставлен ассимиляционный барьер. Возобладала такая политика подозрения: «А что вам надо? А что вы так рветесь?». Уже само знание русского языка воспринималось как подозрительное. Здесь я не делаю открытие, об этом многие писали, просто парадокс этого случая хорошо высвечивается по сравнению с другими, когда, напротив, имперские власти очень старались вызвать положительный ответ, добиться скорых результатов в русификации, как в случае с теми же литовцами, в случае целого ряда этнических групп на Северном Кавказе, и ничего подобного не выходило. Здесь же при сравнительно меньших усилиях и при сравнительно меньшем нажиме имперских властей, они видели значительное культурное влияние России, но, в конечном счете, были не готовы этим воспользоваться.
Это 60-е годы?

Да, 60-70-е годы. В сущности, это вписывается в более широкую геополитическую парадигму когда первоначальный оптимизм расчетов на сильное влияние вовне ("вот мы сейчас русифицируем поляков", или: "мы сейчас экспортируем революцию в Польшу"спустя полвека в 1920 году), оптимизм отчасти шапкозакидательский, отчасти романтический, сменяется страхом диверсии. Такие качели. Маятник шатнулся туда – и мятник качнулся обратно, неся подозрения, маниакальный страх заражения, что вот «ой, нет, лучше мы уйдем, не надо, мы не сможем, не справимся». Тут страх того, что процесс русификации идет вспять

и дает обратные результаты. Это было не только в случае еврейской политики. Но здесь этот откат очевиден, он выпукло просматривается.
Tags: Беларусь, Литва, Польша, Россия, государство, история, политика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments