elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Category:

Первая война России и Европы

http://archive.is/1ybPG
— Какое место Ливонская война занимает в концепциях национальных историй ваших стран?
Сергей Богатырев: В российской историографии преобладают стереотипные представления о войне как борьбе за выход России к Балтийскому морю. Особенно часто они встречаются в различных учебных пособиях и справочниках по военной истории.
Однако высказываются и другие точки зрения. Некоторые авторы объясняют вступление России в войну борьбой не за море, а за Ливонию с ее богатыми городами и землями. Разница существенная: подчеркивается, что русское дворянство было заинтересовано прежде всего в прибалтийских землях, а не в заморской торговле. Среди непосредственных причин начала войны отмечается отсутствие политического единства внутри Ливонского ордена и благоприятная дипломатическая ситуация для России, включая заключенный в 1557 году торговый договор со Швецией и обострение противоречий между Швецией и Данией. Тем самым справедливо делается акцент не на якобы существовавших вековых геополитических целях России, а на конкретной политической обстановке, сложившейся в 1550-е годы в Прибалтике.
Иероним Граля. В польской историографии есть несколько традиций описывать Ливонскую войну. Корни различия подходов уходят в эпоху Стефана Батория, к дискуссиям о политике короля и Речи Посполитой, которые велись в шляхетском обществе в последней четверти ХVI века. Для Польши это была прежде всего победоносная война. Такому восприятию конфликта способствовали огромные усилия королевской канцелярии и круга придворных литераторов. В польской истории есть несколько событий, когда уровень пропаганды был необычайно высок, и обусловил оптику исторического восприятия прошлого. Это Грюнвальдское сражение (1410), когда Польша выиграла идеологический спор у крестоносцев. Это битва под Оршей (1514), когда с помощью «оршанской пропаганды» мы настроили часть Европы против Московии. Это победа над турками под Веной (1689), когда Польша стала выглядеть щитом христианского мира против мусульманской агрессии. И, конечно, это Ливонская война. Именно тогда появляется первая в истории польской армии походная типография, руководитель которой с плебейской фамилией Лапка получил впоследствии шляхетское достоинство и дворянскую фамилию «Лапчинский». Польская пропаганда работала на нескольких языках и по нескольким направлениям на всю Европу. И работала эффективно.
Помимо внешней пропаганды очень важной была внутренняя идеологическая работа: убедить шляхту в необходимости войны. Польское дворянство не воевало за рубежом очень давно. С точки зрения морали война выглядела сомнительной (еще в ХV веке польскими философами была разработана концепция «справедливой» и «несправедливой» войны, причем справедливой считалась только защита Отечества). Другим проблемным вопросом была, заключенная в 1569 году Люблинская уния Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Теперь польским шляхтичам надо было идти на восточные рубежи Литвы и проливать свою кровь — спрашивается, за что? Еще с конца ХIV века существовали королевские привилегии, по которым, если шляхта воюет на территории другого государства, ей надо за это платить. Кроме того, споры велись не только вокруг проблемы, нужна ли Польше эта война (которую часть общества воспринимала даже как завоевательную), но и о том, что в военное время чрезвычайно усиливается власть монарха, и не несет ли это в себе угрозу шляхетской демократии? Причем особую опасность видели именно в личности Батория, которого считали «пришельцем с Востока».
Все эти традиции были впитаны польской историографией, давшей блестящие примеры исследований Ливонской войны В. Новодворского, С. Лепшего, Я. Натансон-Лепского, В. Закршевского, В. Конопчинского. Даже после 1945 года, когда было не принято громко говорить о былой победе над своим восточным соседом, польская историография нашла выход: именно тогда выходят фундаментальные работы Генриха Котарского, изучавшего военный аспект войны, снабжение, состав польской армии. Сюжеты, связанные с Ливонской войной, изучались тогда в особом ракурсе — социальном, через классовую борьбу. Ведь именно в эту войну появились первые крестьянские отряды, сражавшиеся в армии Батория.
Андрей Янушкевич: Следует отметить, что в белорусской историографии до 1990-х годов не сложилось традиций самостоятельной трактовки Ливонской войны. Ее понимание находилось всецело в русле догм советской концепции.
Обретя государственный суверенитет, белорусские историки получили возможность самостоятельного переосмысления Ливонской войны. Внимание концентрировалось в первую очередь на событиях вокруг Полоцка. Смыслом войны для Великого княжества Литовского (далее — ВКЛ) объявлялся реванш за полоцкое поражение в 1563 году, а целью — возвращение в свое лоно захваченных земель. «Ливонская проблема» при этом отходила на задний план, ей не уделяли должного внимания.
Вторым характерным моментом явилось придание участию ВКЛ в Ливонской войне оборонительного характера. Это участие было вынужденным и представляло собой ответную реакцию на действия Москвы в регионе, так как отдавать противнику стратегически важную территорию Ливонии было никак нельзя. Ливонской политике ВКЛ в начальный период войны придавался благородный характер бескорыстной защиты Ливонии от московского «варвара».
Был ли подобный подход продуктивен? Фундаментальных научных работ на его базе не появилось. Но сам факт создания собственно белорусской концепции войны примечателен.
Вигантас Станцелис: Должен констатировать, что место, которое отводится освещению Ливонской войны в истории Литвы, явно недостаточное. Прежде всего объективно не хватает фундаментальных исследований, посвященных ходу войны. Существующие работы концентрируют свое внимание на предыстории конфликта, литовско-ливонских отношениях и процессу инкорпорации ливонских земель в состав ВКЛ. А вот фундаментального труда, освещающего событийную, политическую историю всей войны, до сих пор нет.
Недостаточно внимания Ливонская война получила и потому, что данный период истории Литвы насыщен исключительно важными событиями. Страна проводила административную, судебную, аграрную реформу, уходила династия Ягеллонов, была заключена и важнейшая Люблинская уния. Так что Ливонская война просто тонет в гуще других важных явлений, тем более проходила она далеко, прямо не затронув, кроме влияния на экономику, собственно литовских земель.
Имело некоторое место и воздействие политических факторов. Концепция литовской советской историографии должна была подразумевать, что из России всегда исходило только положительное и прогрессивное влияние. Чтобы увидеть прогрессивность в Ливонской войне, был нужен недюжинный талант, так что исследователи предпочитали заниматься безопасными темами, например, аграрной историей. Сама же Ливонская война становилась чем то вроде некоего фона, на котором шло изучение расширения прав дворянства и подготовки к литовско-польской унии.
Сергей Лепявко: Тема Ливонской войны просто отсутствует в современных концепциях истории Украины. Созданные в начале существования независимой Украины патриотические концепции сосредоточены на внутреннем развитии украинского народа, и внешние факторы включаются в них очень поверхностно. Традиционно берутся только самые очевидные сюжеты, такие, как польское и российское господство над украинскими землями. На протяжении нескольких последних лет в этом отношении наметились позитивные сдвиги, но до изменения общей концепции истории Украины, особенно на уровне учебников, дело еще не дошло.

Анти Селарт: Какой может быть эстонский национальный образ Ливонской войны? Где здесь «мы»? Это этноцентристское затруднение во многом и формировало традиционную трактовку событий Ливонской войны в эстонских учебниках и вообще в национальной историографии. Рассмотрение ливонской истории XVI века эстонскими историками имеет разные корни. Во-первых, это твердый источниковедческий фундамент, заложенный прибалтийско-немецкими историками, для которых Ливонская война была трагическим концом периода «Ливонской самостоятельности» (XIII—ХVI веков), когда «немецкая самостоятельность» на восточной Балтике разрушалась под ударами «варварского московита».
Согласно распространенной концепции эстонского историка Ханса Крууса, крушение Ливонии было неизбежно, потому что правящие круги этой «немецкой колонии», хотя многие военачальники были храбрые и мужественные, не имели искренней связи с населением страны и преследовали только личную пользу. Основная масса жителей страны — эстонские крестьяне — не поддерживала элиту. Но сверхварварский способ введения войны московитами сделал невозможным продолжительную крестьянскую поддержку и русских.
Другая трактовка Ливонской войны развивалась в советское время, особенно в 1940—1970-х годах. Как заметил литературовед Яан Ундуск: «В эстонской советской историографии никогда ничего русский солдат не «опустошил» или «разорил», все это делали и немцы, и латыши, и шведы, и датчане, и поляки и, конечно, также эстонцы». Главной идеей всей эстонской истории должно стать соединение с Россией в Русском «централизованном многонациональном» государстве. И с этой точки зрения, завоевание Ливонии русскими войсками было в наивысшей мере позитивно, и эстонские крестьяне приветствовали его от всей души. А дипломатическая подготовка войны получила название «попытка мирного урегулирования проблемы».
Индикатором процессов, происходивших в эстонской историографии в ХХ веке, может служить переоценка отношения авторов к истории деятельности отряда под командованием ремесленника Иво Шенкенберга. Этот таллинский отряд из городского простонародья и крестьян воевал успешно против русских. Кто были Шенкенберг и его солдаты? Здесь некоторые ответы: «Удалой отряд Шенкенберга… проявил большую воинственность и храбрость» (История эстонского народа 1933); «Организованный и обученный крестьянский военный отряд был на службе города Таллина. Отряд показывал свою порядочность и волю к борьбе во время осады Таллина [1577] и заверял в этом и впоследствии в партизанской войне против русских […] Притом, конечно, существовала и другая сторона: крестьянские шайки уничтожали и отнимали у сельского населения то, что смогли спасти от русских и татар» (История Эстонии 1940); «В 1577—1578 годах особенно бесчинствовала сколоченная в Таллине бандитская шайка во главе с Иво Шенкенбергом» (История ЭССР. 1955); «пресловутая разбойничья шайка» (вузовский учебник 1976); «Среди оборонительных сил Нижнего города [Таллина] числился [1577] также крестьянский конный отряд в 400 человек под командованием Иво Шенкенберга» (История города Таллина. 1976); «летучий отряд, который начал вести партизанскую войну против русских […] За исключительную храбрость завистники дали ему прозвище «ливонский Ганнибал»» (Учебник для гимназии. 1997); «отряд из около 400 человек […] эстонские крестьяне действовали против русских также в иных местах на шведской и на польской стороне» (вузовский учебник. 1999).

— Почему началась Ливонская война?
Сергей Богатырев: Принято считать, из-за того что России был нужен выход к Балтийскому морю. Это позволило бы развивать торговлю и культурные контакты с Западом. Однако коммерческие интересы в качестве причины войны звучат преимущественно в иностранных, а не русских источниках и вовсе не упоминаются в официальной летописи Ивана Грозного. И следует различать торговые интересы русских купцов и политические интересы московских правящих кругов.
Русские источники называют главной причиной Ливонской войны проблему так называемой юрьевской дани, уплату которой царь довольно неожиданно потребовал от ливонцев. Так что меркантильное желание Ивана Грозного быстро пополнить свою казну сыграло видную роль в этом.
Религиозные мотивы также играли существенную роль в развязывании Ливонской войны. Летопись представляет победы царских войск в Ливонии как торжество православия над лютеранством.
Анна Хорошкевич: Нужно отметить фантастическое совпадение интересов нескольких политических или социальных сил. Царь, с одной стороны, помешанный на идее господства над «вселенной», поддерживаемый церковным авторитетом (идея «Москва — Третий Рим») и светскими идеологами государственной власти («Сказание о князьях владимирских»), с другой — испытывавший катастрофический недостаток финансов. Казанская и астраханская добыча была промотана в войнах за покорение Казанской же земли. Государь не знал, чем занять своих новых подданных — знать и простых воинников, привыкших жить грабежом.
Этими обстоятельствами было вызвано то, что Иван, вопреки советам членов Избранной рады, бросился на добычу, казавшуюся слабой, но богатой. С завистью смотрели на ливонские земли представители обманутого царем дворянства. Их вознаграждение за «пот и кровь», пролитые в восточных войнах, отнюдь не были оценены по достоинству.
Наконец и купечество жаждало некоторой свободы передвижения по Балтике. Неверно, что нет русских сведений о заинтересованности России в морской торговле. Достаточно почитать запись переговоров Адашева и Висковатого со шведскими дипломатами в 1557 году.
Андрей Янушкевич: Тезис о стремлении Москвы к Балтийскому морю следует считать сомнительным. Еще можно встретить утверждение, что начало Ливонской войны было вызвано чуть ли не адекватной реакцией Москвы на вмешательство Великого Княжества Литовского (ВКЛ) в ливонские дела, а именно на события под Позволем, которые произошли осенью 1557 года. По нашему твердому убеждению в Москве вообще не знали ничего конкретного о намерениях Вильно расширить свое влияние в Ливонии. Более того, московское руководство первые годы войны рассматривало ливонский конфликт как проблему своих отношений с Ливонией и только. Поэтому вмешательство ВКЛ в 1559 году в войну было неприятной неожиданностью, которой, несмотря на все старания, не удалось избежать.
Иероним Граля: Говоря о причинах войны, мы упускаем один важный момент. Ведь Ливонский орден ¾ это рыцарское государство, которое должно подчиняться великому магистру. После вхождения Пруссии в состав Польши в 1525 году и принесения последним великим магистром Тевтонского ордена Альбрехтом присяги на верность королю Сигизмунду династия Ягеллонов получила формальные права требовать вассалитета и от Ливонии. С точки зрения феодального вассалитета, эти претензии выглядели абсолютно легитимно.

— Какие стереотипы и мифы до сих пор существуют в изображении Ливонской войны?
Сергей Богатырев: В Польше очень популярными были «летучие листки», оперативно сообщавшие о разгроме московитов, а также «История Московской войны» Рейнгольда Гейденштейна. На Гейденштейне было воспитано целое поколение. Ливонская война воспринималась прежде всего как память о больших победах над Московией. Когда происходили разделы Польши (1772, 1793, 1795), эта память поддерживала нацию. Квинтэссенцией этой идеи стала картина Яна Матейки «Стефан Баторий под Псковом».
Матейко вместе с писателем Генриком Сенкевичем сделались самыми главными учителями истории для польского общества. На картине изображена капитуляция псковичей, принесших ключи от города Баторию. Мы знаем, что в реальности такого не было, но картину Матейки нельзя воспринимать буквально. Это сложный исторический кроссворд. Художник знал, что именно под Псковом удалось заставить Ивана IV пойти на перемирие в Яме Запольском. Баторий на картине — один из самых красивых персонажей в истории польской живописи. Неоднозначно изображена и побежденная, русская сторона — сияет набожностью владыка Киприан, с достоинством держится воевода, которого иногда отождествляют с князем Лыковым. Отрицательные черты России воплощены в образе карлика, который держит имперский щит Ивана IV. В руках урода находится величие державы. Перед нами не противостояние России и Польши, а противопоставление победоносной польской демократии восточной сатрапии Ивана Грозного.
Иероним Граля. На польский миф, матейковский, Россия имеет свой миф, псковский. Для русских подвиг защитников Пскова в 1581 году как бы заглушил тот факт, что война была проиграна. Ведь после 1577 года Россия терпела только поражения. Крепости Великие Луки, Полоцк, Озерище, Сокол и другие пали одна за другой. Единственная попытка противостоять армии Речи Посполитой в поле, под Торопцом, закончилась полным разгромом. Наконец, стоит упомянуть рейд конного корпуса под командованием Радзивилла «Перуна» и Филона Кмиты Чернобыльского по тылам русской армии, когда польские конники достигли окрестностей Старицы, в которой укрылся Иван Грозный. К 1581 году Россия была на грани военной катастрофы. И стойкость Пскова как бы затушевывает эту катастрофу, позволяет говорить, что русские не так уж и проиграли, а, напротив, Баторий прекратил войну, опасаясь стойкости и воинского искусства московских войск. В «Повести о прихожении Стефана Батория под град Псков» эти события изображены как торжество православия над всей Европой, латинством и лютеранством. Истинно верующие русские дали отпор агрессорам с Запада. При этом забывается, что с другой стороны под стенами Пскова стояли осаждающие его православные отряды из Великого княжества Литовского.
Среди этих мифов, которые, конечно, существуют во всех странах, следует еще упомянуть различные оценки хода боевых действий. Если читать и российские, и польские книги о Ливонской войне (также, кстати, как и о других войнах, которые велись нашими странами), то складывается впечатление, что и у русских, и у поляков было всего два типа сражений: которые они выиграли и которые выиграли не до конца. Слово «проигрыш» никогда не пройдет через горло ни у русского, ни у поляка. Поражения просто замалчиваются. А если нет возможности отрицать, то в неудачах виноваты изменники, чаще всего из иноземных наемников.
Сергей Богатырев: Под влиянием побед Петра I, в результате которых была присоединена Прибалтика, в русской пропаганде утвердилось представление, что будто бы на протяжении долгих веков Россия вела на своих западных рубежах целенаправленную борьбу с сильным противником за стратегически важный выход к Балтийскому морю. Однако в русских источниках времен Ливонской войны ничего не говорится о стремлении Ивана Грозного получить выход к морю. Это не случайно, поскольку стремление к преодолению культурного изоляционизма и к активному участию в европейской политике при Петре было налицо, но оно практически полностью отсутствовало во времена Ивана Грозного.
Тем не менее по чисто формальным признакам (место действия — Прибалтика, противник — могучие европейские державы, включая Швецию) Ливонская война прекрасно подходила для оправдания балтийских завоеваний Петра. Недаром изображения Петра и Ивана Грозного были помещены на триумфальной арке в Москве во время празднования заключения Ништадского мира.
Подобные представления о Ливонской войне, которые мы сейчас назвали бы геополитическими, прочно утвердились в российской исторической науке XIX века и сохранились в несколько модифицированном виде в советское время. Накануне войны с нацистской Германией идеи о вековой борьбе с немцами за Прибалтику стали особенно актуальными. Тему о вооруженной борьбе с немцами и помощи союзной Англии, поступавшей через Белое море, виртуозно использовал Сергей Эйзенштейн в знаменитом фильме «Иван Грозный».
В литературных произведениях об Иване IV появлялась вульгарная геополитика и потому выглядела особенно неуклюжей. Например, издание романа Валентина Костылева «Иван Грозный», получившего в 1947 году Сталинскую премию, проиллюстрировано изображением Петропавловской крепости. С исторической точки зрения эта крепость, заложенная Петром I на Балтике более века спустя после окончания Ливонской войны, не имеет никакого отношения ко временам Ивана Грозного. Как и петровские идеологи, издатели романа, однако, мало заботились об исторической точности. Они стремились создать виртуальную преемственность в северо-западной политике России: Иван Грозный самоотверженно боролся за выход к морю, Петр I завершил дело Ивана, а Сталин закрепил достижения своих великих предшественников на Балтике.
Характер Ливонской войны не может объясняться с точки зрения геополитики. По своей сути это был региональный конфликт, который Иван IV и его советники инициировали в благоприятной для России международной обстановке для удовлетворения краткосрочных фискальных интересов и для подтверждения статуса царя как защитника православия.
Анна Хорошкевич. Поскольку «советский патриотизм» включал в себя в основном военный патриотизм и соответственно подвиги, то даже под эту грабительскую в своей основе войну подводилась такая же база. Правда, в основном в научно-популярной литературе. Страшная книжка — исторический роман Костылева — воспитывала не одно поколение советских людей.
Андрей Янушкевич: А была ли Ливонская война двадцатипятилетней? Принятые хронологические рамки 1558—1582 годы хорошо вписываются лишь в контекст российской истории. В ней Ливонская война представляет собой законченный и логический этап внешнеполитической деятельности Ивана Грозного на прибалтийском направлении. После него к «балтийскому вопросу» Россия вернулась лишь во времена Петра I.
Но если взять историю ВКЛ и Белоруссии, то подобная хронологическая трактовка события вызывает возражения. В 1582 году «ливонский вопрос» для Речи Посполитой был вовсе не закрыт. Как известно, далее предстояло долгое противостояние со Швецией.
С другой стороны, сущность войны во времена Сигизмунда II Августа и Стефана Батория была разной. На наш взгляд, это были две совершенно разные военные кампании. Если Ливонская война 1558—1582 годов являлась цельным событием, откуда такой большой перерыв в шесть лет, начиная с 1570 года? Не следует забывать, что в этом году между Речью Посполитой и Московским государством было заключено официальное перемирие. Таким образом, под определенный этап военных действий была проведена логичная черта, венчающая их окончание. Логично выделять кампании 1558—1570 и 1576—1582 годов как два разных по содержанию и качеству события.
Tags: Беларусь, ВКЛ, Литва, Польша, Прибалтика, Россия, Эстония, война, история, политика, экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments