elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Людольф Мюллер "Как я стал славистом и чем я занимался в славистике"

http://www.golubinski.ru/russia/muller/slavist.html

30 августа 1939 г. я был призван в вермахт и более шести лет прослужил солдатом, пока в 1945 г. не попал в плен; 13 сентября 1945 г. я был освобожден из американского лагеря для военнопленных. Об этом периоде своей жизни я мог бы сказать словами Е.Л. Маймина из его статьи о моем покойном друге Льве Александровиче Дмитриеве, которая напечатана в 48-м томе «Трудов Отдела древнерусской литературы» (с. 5). Маймин пишет об участии Дмитриева в войне Советского Союза против Финляндии зимой 1939/1940 г.: «Эта война, бесчестная для зачинщиков, стоявших у власти, не была таковой для рядовых ее участников. Солдаты выполняли свой воинский долг, и для них война была прежде всего великим и трагическим испытанием».
Я был солдатом-связистом (радистом) и в этом качестве участвовал во французской кампании 1940 г. С 21 июня 1941 г. по апрель 1944 г. я находился в России (группа войск «Центр»), а конец войны встретил в Италии офицером-связистом одной танковой части.
Да, опыт был трагическим, и не только потому, что пришлось хлебнуть немало горя, но главное — потому, что мы были принуждены рисковать жизнью ради дела, которое в душе не одобряли. 28 августа 1939 г. я повстречал на улице родного города Хайлигенштадта своего школьного учителя греческого языка и сказал, что призван на военную службу и отбываю на следующий день. В ответ он произнес только два слова: «Это преступники!» И вот именно потому, что нам с самого начала было более или менее ясно то, о чем так лаконично и выразительно сказал накануне войны мой старый учитель, я не могу и не хочу снимать с себя ответственности за те преступления, что совершались от имени нашего народа. Да, то был великий и трагический опыт: великий, поскольку он требовал поставить человеческую жизнь на карту, ради еще более великого целого, ради народа и отечества, и трагический, поскольку он делал человека невольным соучастником преступлений, несущим за них ответственность.
Что касается моего духовного развития, то шесть лет военной службы не были потеряны зря. Я освоил три языка: во Франции - французский, в России — русский, в Италии — итальянский, познакомился с тремя великими, исключительно привлекательными культурами: с французской — главным образом в Блуа, красивом, богатом историческими традициями городке в среднем течении Луары, где моя часть простояла полгода после летней кампании 1940 г.; с итальянской — в благословенной долине реки По, в Болонье, Ферраре, Виченце, Вероне; но прежде всего и наиболее интенсивно в течение трех лет я знакомился с русской сельской культурой северной части центрального района — по линии Гродно, Молодечно, Минск, Смоленск, Вязьма, Бородино, подступы к Москве и далее, в обратном направлении, в ходе долгого отступления, — Ржев, Витебск, Полоцк. Из Полоцка я, как уже говорилось, попал в Италию в апреле 1944 г., незадолго до полного развала центрального участка немецкого фронта.
Как я воспринимал Россию? Возможно, это покажется странным, даже малоправдоподобным, но я полюбил Россию с самого начала (может быть, сказалось влияние Шпенглера и Ницше, Бердяева и Рильке, Толстого и Достоевского, и, не в последнюю очередь, Чижевского). В этом отношении со мной произошла та же история, что и с моим ровесником, писателем Бобровским, которого я уже упоминал. Как и я, он нес солдатскую службу на Восточном фронте, полюбил страну, в которой волею судьбы должен был воевать, и поэтически изобразил ее красоту и ее великую беду, в которую она была ввергнута войной, начатой Гитлером. Пожалуй, можно подумать, будто свои теперешние чувства я проецирую на свое прошлое, от которого меня отделяет вот уже полвека. Но у меня есть подлинное свидетельство, говорящее об обратном. В августе 1942 г., когда наша дивизия вела тяжелые оборонительные бои в районе Ржева, солнечным днем, сидя во дворе за грубо сколоченным деревянным столом, я написал что-то вроде «стихотворения в прозе». Озаглавил я его «Матушка Русь». Это название было созвучно состоянию моей души в то лето. Я привожу его здесь, не изменив ни одного слова.

Матушка Русь

Великой, прекрасной, святой зовут тебя дети твои.
И воистину ты велика. Необъятны просторы твои, беспредельны поля и леса, ни конца, ни края нет у степей и пустынь. Ни тайгу, ни тундру, ни леса твои дремучие, ни равнины, ни болота не исходил еще из конца в конец ни один человек.
И воистину ты велика, матушка Русь! От Балтийского моря до Желтого, от ледяных просторов Севера и до залитых солнцем кавказских долин — все это ты! Ни глазом тебя не окинуть, как ни гляди, ни мыслью, пределов не ведающей, величье твое не постичь.
Да, воистину ты велика, матушка Русь, но так ли прекрасна, как славят тебя твои дети?
Не кажешь красы ты своей, тщеславным подобно женам, напрасно прелести будем искать и изящества в твоей красоте, чем богат Юг благословенный.
Величава, строга и сурова твоя красота, но кто устоит перед ней, увидев нивы твои, ветром волнуемые под блеском полдневного солнца, и небо, над нивами голубеющее, с белоснежным облаков великолепием; кто равнодушным останется, взглянув с высоты на дали твои неоглядные, уходит куда холм за холмом; теряясь в тени деревьев, лепятся деревушки на склонах холмов, говоря будто ветру: вей прочь от нас, не в силах мы тебе противостоять; и сливаются вдали небо с землей в туманной мгле далеких лесов.
Но ты и осенью прекрасна, под серой неба сталью, под тяжестью нависших туч.
Прекрасна ты зимой, когда поля твои под белым зябнут саваном и море снежное пред взором расстилается, сверкая, а то волнуется, кипит, и страшно в его пучины погрузиться.
Но краше ты всего, о матушка Россия, когда весной на пастбищах, в лугах зеленая трава пробьется, и свежею листвой березы вдруг покрыты, и жизнью снова полнятся пруды, призывно квакают лягушки... И в высоте, над стайкою берез и над полями, над реками и ручейками, что вздулись от растаявших снегов, звенит песнь жаворонка первая, насмешкою встречая вороны хриплый грай; а ночью теплой в роще соловей любви напев своей выводит.
Прекрасна ты воистину, матушка Русь, — прекрасна и в блеске утра, полного надежд, и в сияющей полноте полдня, и отгорающим вечером.
Велика ты и прекрасна, матушка Русь, но можно ли святой тебя назвать?
Разрушены и осквернены твои храмы, мерзость запустения царит на святых местах, не воздевают уж священники рук своих, принося священную жертву или давая последнее напутствие умирающему, не собирают верующих божьи храмы, уж не возносится пение во славу Триединого.
Но висят еще иконы по домам, по избам, еще затепливаются лампады пасхальным утром перед образом Пресвятой и ее божественного Сына, еще осеняют себя люди крестным знамением с робостью и благоговением, и не один солдат хранит тайком на груди святую ладанку; пусть храмы в руинах, но кто сочтет молитвы, возносящиеся из измученных, запуганных сердец — день за днем, час за часом!
Матушка Русь! Великой, прекрасной, святой зовут тебя дети твои. Но нищетой полны деревни твои, горькая нужда растекается по улицам разоренных твоих городов. Нет радости в лицах детей твоих, нет счастья в их сердцах.
И все же: велика ты, и солдатским шагом наших колонн постигаем мы величье твое, просторы твои.
Прекрасна ты даже среди ужасов войны, чьи громовые раскаты сотрясают твою землю и чьи молнии сжигают твои села.
Святая ты, святая трижды, о матушка Святая Русь, с тех пор, как в землю мы твою своих товарищей убитых опускаем.

* * *

13 сентября 1945 г. я был освобожден из американского лагеря для военнопленных и нашел приют в селе Зенде под Ганновером в пасторском доме, где жила с родителями моя жена Герлинда (yp. Гюльдемайстер) — поженились мы в ноябре 1943 г. На исходе войны родила она своего первого ребенка, нашу дочь Росвиту Барбару, которую я теперь, вернувшись с войны, впервые увидел, не подозревая до этого о ее существовании (начиная с февраля 1945 г. мы не могли переписываться). Неудивительно, что полугодовалый младенец поначалу с опаской смотрел на незнакомого мужчину в грязно-серой поношенной гимнастерке. Но через неделю этот мужчина опять исчез. Вскоре после окончания войны одним из первых немецких университетов во время зимнего семестра 1945/1946 г. возобновил учебную деятельность Гёттингенский университет. Вообще говоря, я, еще будучи солдатом, закончил свое университетское образование, сдав во время трехдневного экстренного отпуска осенью 1939 г. государственный экзамен на теологическом факультете университета в Галле; но еще во время войны я твердо решил, что после возвращения с фронта поступлю в университет на отделение славистики. В Гёттингенском университете преподавал Максимилиан Браун, в этом первом послевоенном семестре он вдохновенно читал лекции по истории русской литературы XIX в. и по истории русского языка. С большим усердием я совершенствовал свои знания русского в ходе систематического изучения, ведь до той поры я был скорее самоучкой, осваивая язык практически. Доктор фон Гримм, который вел курс русского языка, подал мне идею попробовать свои силы в стихотворном переводе русской лирики. С тех пор это стало моим любимым занятием в области славистики. За прошедшие годы я перевел на немецкий язык около 700 русских стихотворений и других поэтических произведений: назову только «Слово о полку Игореве», весь корпус стихотворений Тютчева и Владимира Соловьева, ахматовский «Реквием» и цикл «Стихотворения Юрия Живаго» из романа Пастернака.
В Гёттингене я узнал, что Чижевский, которому удалось выбраться из Галле, когда американцы ушли оттуда, передав управление русским, преподает теперь в Марбурге. В первых числах января 1946 г. я поехал к нему (чтобы преодолеть расстояние в 150 км, мне потребовалось около 20 часов). Он любезно принял меня в своей комнате, которую он снимал. Мы обсудили курс славистики, который мне предстояло пройти. Он предложил мне в качестве диссертационной темы исследовать влияние Юнг-Штиллинга на духовное развитие в России в XIX в., но вскоре выяснилось, что литературу, необходимую для разработки этой темы, невозможно достать в связи с бедственным положением немецких библиотек.
В январе 1946 г. я наткнулся в библиотеке философского отделения Гёттингенского университета на четырехтомник Владимира Соловьева в немецком переводе, издание которого началось в 1914 г. в Йене в издательстве «Дидерихс». Начав читать, я просто не мог оторваться. На мое счастье, библиотека отделения славистики, размещенная тогда в квартире доктора фон Гримма, располагала вторым изданием Полного собрания сочинений Вл. Соловьева на русском языке, которое и было предоставлено в мое распоряжение. С жаром принялся я за изучение трудов Соловьева и литературы о нем. В литературе, посвященной анализу творчества Владимира Соловьева (особенно это касается работ Льва Шестова и Фрица Либа) я познакомился с точкой зрения согласно которой Соловьев под конец жизни отказался от философских умозрений, обратившись к чистой теологии откровения. Внимательно изучив последние работы философа, я убедился что в духовном развитии Соловьева не было такого резкого перелома, на чем настаивали упомянутые исследователи. В своей философской диссертации на тему «Эсхатологическая концепция истории у Владимира Соловьева» я остановился на этой проблеме и пришел к выводам, нашедшим широкое признание среди исследователей творчества русского философа. Они заключаются в следующем: на протяжении всей жизни Соловьева его основные философско-богословские воззрения не претерпели существенных изменений, однако «эсхатология совершенствования» (Vervollkommnungseschatologie), характерная для раннего периода творчества мыслителя, уступила место «эсхатологии выбора» (Entscheidungseschatologie), т. е. убеждению в том, что переход мировой истории к Царству Божию осуществляется не в процессе постепенного совершенствования, а в результате размежевания, все более четкого выбора, который делает все люди: в пользу Бога или против Него, в пользу добра или против него, в пользу задуманного Богом смысла мира или против него.
Tags: Германия, Россия, война, история, литература, наука, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments