elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Леонов, Шергин и цыпленочек

Оригинал взят у bars_of_cage в Леонов, Шергин и цыпленочек
прочитал, после архангелогородских газет 1919 года, статью Прилепина о Леониде Леонове (главу из книги ЖЗЛ).
Потому что хотел понять степень вовлеченности Леонова в тогдашнюю - под англичанами - жизнь Севера.А сам думал, может, Прилепин упомянет про знакомство с Шергиным и А.С.Долининым, издателем литературной части "Возрождения Севера".Ведь между Шергиным и Леоновым была связь, они были знакомы - и в Архангельске, и в Москве.Мой отец в последние годы жизни Леонова, не знаю как, но смог добиться встречи, чтобы спросить о Шергине. Леонов отвечал уклончиво и расплывчато.А и в последние годы жизни Шергина спрашивал его о Леонове. Борис Викторович, по словам отца, разводил руками: ну, он же генерал! проходя, кивнет мне, вот и знакомство.А в 1958 (?) году Леонов Шергину помог. Тот бедствовал, и обратился с письмом о помощи к Леонову. Леонов в "Советском писателе" дал гарантию, что даст рецензию на книгу. Под эту гарантию издали толстый сборник Шергина "Океан-море русское", и Леонов слово сдержал, в 1959 г. дал рецензию в "Известиях", где в кратких словах руководителя дал высшую, правильную, партийную оценку сказам Б.В.
Очень мудро написана была эта рецензия, нынешними глазами читая, устрашающе высшему разряду. Дал понять, как следует трактовать. Шергина так и трактовали еще четверть века. Ну и хорошо, ну и славно - потому что стали печатать. А ведь до того, сразу после выхода "Поморщины-корабельщины" - где как в колбасу, понавоткнуто было с наивной хитростью песен про "первый сокол Ленин второй сокол Сталин" и т.п. - как отрубило, до самой смерти второго сокола.
И при этом ведь Леонов ему помог - только когда стало можно. После не только 1953, и не только 1955, но только после 1957 года.
Прилепин много пишет о интриге Леонова и Сталина (я не знал, что они встречались, и что Сталин читывал его романы, так что прочитал с интересом). Так вот, Прилепин задается вопросом, знал ли Сталин о белогвардейском прошлом Леонова - ведь ему пришло проходить военную службу, когда в 1918 году вся молодежь была объявлена военнообязанной.
Прилепин именно что задается вопросом, и как обычно в таких случаях, приходит к драматическому выводу: что мог знать. С чем не поспоришь (в этой неоспоримости тумана возникает даже некоторый призрак научного факта). Впрочем, дочери Леонова, пишет Прилепин, ничего не знали. Молчал.

Так же молчал и Шергин. А ведь тоже был солдатом в белой армии (я сам не видел этих документов, но они всплыли, судя по одной публикации в арх-ской прессе), и тоже загадочно двусмысленно различие в версиях о потере им ноги - то ли под трамваем (как в автобиографии), то ли под вагонеткой на принудработах (по устному признанию племянника). Единственное, что осталось расказанным от Шергина про Архангельск под англичанами - его странно громкий вопрос во внутренней рецензии на повесть И.Любимова "Море студеное": "Особенно беспомощно выглядит автор, когда касается истории интервенции на Севере. Совершенно беспомощно, банально!"
Тут так и воскликнешь: "ну так расскажите! Расскажите, Борис Викторович!"
Но молчит. Что говорит И.Любимов - банально. А сам так и не сказал. Как и Леонид Максимович.
(Это я кажется немножко перечитал Прилепина и тоже мечтаю о книжке в ЖЗЛ)

А тут немножко о другом хотел - про эту знаменитую фразу Пастернака, про "в последний раз не таясь" "впервые как художник". Леонов подписал, оказывается, с другими, в газете соболезнование Сталину о смерти жены. А Пастернак не стал подписывать, а написал свое "и цыпленочку" отдельно и своим карнадашом. “

"Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел”.

И я был потрясен этой фразой, когда понял ее контекст. Точно был рядом.

Потом прочитал даже, чтобы понять, что я такого понял, в сети, кто как понимает, но никого особо не потрясло. Пишет Сталину. Ну, пишет. Путину тоже вот пишут.
Но ведь поразительно что: что пишет он Сталину - что думал о Сталине. Не о нем. А о Сталине. Молодец. Понимает разницу. Тот сам себя в третьем лице, небось, ощупывал не хуже Пастернака. Даже еще упорней.
Второе - оговаривается, что думал ДО того, как написали в газете. После - уже не особо как-то будет котироваться. Утром все задумались.
Третье - таинственность. Как художник думал. То есть, напишу поэму, принесу тебе золотое яичко. Ну, тут я груб. Скажем иначе: ты волнуешь меня, не меня как человека, а как художника. Я ведь тоже торт наполеон, куда мы все глядим, ну или как кровавая мэри - тоже двойной - не как Пастернак думал, а как Пастернак. Глубоко.
И эта какая-то грань между молением и запанибратством, которую он как серфингист чует. "Точно был рядом". Жил и видел. Что ты там видел? а хотел бы. Хор душ, еще нерожденных, но которым очень хотелось бы пожить. Ты живешь! пьешь кровь, а мы тут 300 лет питаемся падалью. Вот что есть в этом письме - странный жанр, кстати, лирическое признание в газете. Сейчас так пишут краской на асфальте, под 22-этажной новостройкой: "Родная, прости!" Кажется, что Пастернак тут подражает Гриневу, которого тянет к Пугачеву. И Пугачев должен автора, пушкена, пощадить, за такое публичное признание в тяготении.

И поразительно что - что все это было вот только сейчас. Газеты еще не просохли. И я вот, странно подумать, от всех вышеперечисленных персонажей отдален двумя-тремя рукопожатиями (не знаю, как их считают). И еще, кстати, от Че Гевары, но об этом не будем.
Tags: Россия, СССР, государство, гражданская война, история, литература, общество, политика, психология, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments