elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Category:

Захар Прилепин: прямая речь

полностью у jenyaromanova в Захар Прилепин: прямая речь

ПРО ТО, КАК СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ

Юность я провел в Дзержинске. Работал грузчиком, вышибалой в ночных клубах, проработал в ОМОНе шесть лет. Бывал в Чечне во время так называемой контртеррористической операции – и в первую войну, и во вторую. Лет до 25-ти я и не предполагал, что буду писать книжки. Мне это и в голову не приходило, я занимался совершенно другими вещами и, по сути, связывал свою будущую жизнь, так или иначе, с воинской службой или со службой в органах МВД, потому что для меня это было наиболее адекватное времяпрепровождение. И до сих пор общество здоровых, бодрых, агрессивных мужиков где-нибудь в казарме для меня является наиболее приятным. Я был командиром отделения в ОМОНе, и все мои пацаны мне до сих пор вспоминаются, мы периодически встречаемся и немножко ностальгируем по этому поводу.
Я бы, возможно, и работал бы так в ОМОНе. Но в 1998 году, как мы все прекрасно помним, случилось такое неожиданное несчастье, которое называется дефолт. Нечто подобное, как я понимаю, нас ожидает и в ближайшее время. Причем, дня за два-три до этого Борис Николаевич Ельцин выступал по телевизору и сказал, что никакого дефолта не будет. Все мы искренне верили, но не я. Дефолт все-таки произошел. А за месяц до этого у меня родился первый ребенок, Глеб Евгеньевич Прилепин. Моя зарплата обрушилась и стала совершенно нищенской в течение одного дня. У моей жены пропало тогда грудное молоко, и я помню, что моей зарплаты хватало на две банки  молочной смеси,которую Глеб, слава Богу, сейчас уже выросший, съедал в течение двух дней. И все, у меня деньги просто кончались, жить мне было совершенно не на что, я готов был идти по миру. Вот так, собственно, обращалась со мной, с моей семьей моя новорусская прекрасная страна - она поставила меня на грань голодания. Я работал, я был без двух минут офицером – и тут такая ерунда.





Пришлось заниматься самыми разными безобразными вещами. Я этого не скрываю. Чтобы прокормить семью, я брал себе смену на московскую трассу, тормозил все фуры с гостями с Кавказа, требовал с них апельсины, арбузы и прочие фрукты. На этом какое-то время наша семья жила. Потом я понял, что если еще так поработаю месяц-другой, меня, наверное, посадят в тюрьму, нужно прекращать, привычки к воровству, грабежу не было в нашей семье, мнея не так воспитывали. Пришлось бросить работу и перебираться из Дзержинска в Нижний Новгород.

В Нижнем я устроился на первую попавшуюся работу – журналистом. Случайно встретил своего знакомого по филфаку. (Я же учился на филфаке, долго, лет семь или восемь, и не очень хорошо, но я его окончил, в конце концов.) Знакомый мне говорит: а давай в журналисты, ты все-таки филфак окончил. Я говорю: да я за последние пять лет кроме автомата ничего в руках не держал. Тем не менее, я пошел в журналисты, а месяца через два-три стал редактором газеты – сначала газеты «Дело», потом газеты «Московский комсомолец в Нижнем Новгороде», потом – «Город и горожане». Я их все возглавлял в свое время, такая у меня был стремительная журналистская карьера.

В бытность журналистом я начал очень близко общаться с нижегородскими политиками. Слава Богу, они сейчас все уже уехали из Нижнего, поэтому я про них немножко скажу. Я достаточно близко общался с теми, кто работал в 1999-2005 годах, кто работает сейчас. Я не скажу, что все они однозначно дурные, среди них есть хорошие, крепкие, упрямые, деятельные мужики. Но вообще вся структура работы российской современной политики построена на каких-то принципах, которые мне не до конца понятны. То есть они мне понятны, но я их душой принять не могу. По сути, российская политика сводится к слову «распил»: любой бюджетный поток нужно каким-то образом распилить, чтобы всем было хорошо, а в первую очередь – им самим.

Я работал пиарщиком, принимал участие во всех рекламных кампаниях нашей политической власти. Недолго, но этого мне хватило. У меня это вызывало ощущение даже не брезгливости, а омерзения. Поэтому я поспешил оттуда скорее сбежать и стал искать себе какие-то другие занятия. Я подумал, что картины я, как отец, рисовать не могу, скульптуры тоже не могу делать, танцевать не умею, петь не могу, поэтому я, наверное, буду книжки писать.

И начал писать свой первый роман «Патологии». Работая в газете «Дело» главным редактором, каждый вечер строк по десять я выдавал. Дописал до половины книжки, перечитал, подумал: а что, вроде неплохая книжка получается, давай-ка я ее допишу до конца быстренько. Дописал и отправил по электронной почте Дмитрию Быкову. Есть такой роскошный еврей, как я его называю, с кудрявой головой, похожий на такого черного льва, человек, который успевает в жизни колоссальное количество всевозможных дел, человек, который ведет три радиопрограммы, вел две телепрограммы, пишет колонки в «Собеседник», в «Огонек», в «Труд», в «Русскую жизнь», еще в двадцать пять изданий, пишет по роману в год, по сборнику стихов в полгода, пишет жизнеописания замечательных людей – вышел Пастернак, вышла биография Булата Окуджавы… Это человек безумной работоспособности и в этом смысле мне крайне симпатичный, сколько бы мы с ним не расходились периодически в наших политических или иных взглядах. Я им всегда восхищаюсь. Причем, вся эта его работоспособность никоим образом не отражается на его жизнедеятельности. Когда я приезжаю в Москву, я всегда вижу Дмитрия Быкова в компании трех, четырех, пяти или пятнадцати молодых людей, он идет с бутылкой водки, пьет ее из горла… А когда он пишет свои книги и ведет свои радиопрограммы, я совершенно не понимаю. Это такой человек-оркестр. Мы с Прохановым однажды общались, я ему все это рассказал про Быкова, а Проханов говорит: «Да, это не Быков, это стадо быков». И это совершенная правда.

А Быков, кроме того, что он работает на всех этих работах, ведет все эти программы и вещает отовсюду, откуда только можно вещать, он еще и читает все, что у нас выходит, - и книги, и журналы, - а также рукописи. И мою рукопись он тоже прочел, пытался мне как-то помочь, у него не очень получилось, но, так или иначе, он сказал: «Захар, все нормально, не переживай, судьба твоя сложится». Таким образом, он меня, как Державин Александра Сергеича, благословил.

С легкой руки Быкова какие-то вещи стали получаться. Эта книжка вышла, получила какую-то премию, ее быстро издали, потом переиздали, потом перевели на французский язык. И я решил: а что, неплохое вроде занятие, буду я отныне книжки писать. И написал один роман, потом другой. К сегодняшнему дню у меня вышло то ли семь, то ли восемь книг.

ПРО ЛЕОНИДА ЛЕОНОВА

Скоро выйдет очередная книжка в серии ЖЗЛ в издательстве «Молодая гвардия» - биография писателя Леонида Леонова. Это не совсем, на первый взгляд, ожидаемый выбор. Чтобы себе заработать какую-то известность, легче всего было бы написать, скажем, – ну, Окуджавы уже написал Быков, - можно написать биографию Высоцкого или биографию Есенина, новую, антикуняевскую, или биографию человека, так или иначе находящегося в поле зрения общественности и читательской публики. Но я взялся за Леонова. Был такой писатель, который родился в 1899 году и прожил огромную жизнь, практически столетие. Он умер 1995 году, прожив 96 лет. Когда я начал его читать в юности, он меня совершенно потряс. Это не какой-то «совпис», советский маститый и признанный официозный писатель, а настоящая, гениальная, потрясающая фигура, которой стоит заниматься, которой бесконечно любопытно заниматься.

Когда я начал заниматься его биографией, там такие обнаружил вещи, которые никто не обнаруживал до меня. Как ни странно, биография, скажем, Булгакова Михаила Афанасьевича или Анны Андреевны Ахматовой, или Бориса Леонидовича Пастернака, - они изучены почти поминутно. Или подневно, если есть такое слово. Все знают, чем тогда и тогда эти люди занимались. А если брать биографии известных советских писателей, никто ими всерьез не занимался – Константин Федин, Всеволод Иванов или тот же самый Леонид Леонов. Никто не знает, что с ним происходило, там черные дыры длиной иногда лет в пятнадцать. Где эти люди были в это время, что делали – непонятно.

Я стал заниматься Леоновым, полез в его юношескую биографию и вот, например, что выяснил. Леонов, у которого было шесть орденов Ленина, не считая других медалей, которые на него навешали, в 1918 году уехал в Архангельск, 1919 году туда вошли силы Антанты, и в 1920-м Леонид Максимович Леонов, автор «Русского леса», советский писатель, орденоносец, стал белогвардейским офицером. В чине прапорщика участвовал в боях на стороне белой гвардии. Потом вошла туда Красная армия – и Леонов немедленно записался в Красную армию добровольцем, укатил на Перекоп, там немножко еще повоевал. Но эту сторону его биографии никто никогда не знал. Леонов тщательно ее скрывал, каких-то людей засылал в Архангельск, чтобы они уничтожили все эти документы, но все уничтожить они не смогли. Там страшно детективная какая-то история. И при Иосифе Виссарионовиче Сталине он жил под ощущением гильотины, которая – раз! – обвалится и отрубит ему башку. И все его книги, так или иначе, связаны с этой детективной, трагической, метафизической историей.

В 1938 году, когда Леонова в пух и прах растерзали после его пьесы «Метель», он начал роман «Пирамиды», который писал 40 лет, закончил только в 1994 году. Это безумное, очень сложное сочинение, одно из величайших сочинений в мировой литературе. Его еще никто толком не прочитал, никто толком не понял. Вообще я пять или шесть лет в литературе, из них четыре года занимался Леоновым, потому что, мне кажется, если я сумею вернуть этого писателя в поле читательского зрения и интереса, то какая-то часть, простите за патетику, грехов с меня снимется.

Леонов – это очень интересно. У него есть произведения такие закрученные. Если экранизировать некоторые его вещи, например, повесть «Евгения Ивановна» или роман «Дорога на океан», это было бы не менее интересно, чем экранизации «Идиота» или «Братьев Карамазовых».

ПРО ПРАВИЛЬНОЕ ПОНИМАНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ТРУДА

Мой старший сын Глеб, которому 11 лет, наблюдает за тем, что я делаю, видит, что у папы какие-то вещи в жизни получаются в связи с тем, что он книжки пишет. И он неожиданно начал писать стихи. Написал стихотворение, пошел в школу, показал учительнице, она похвалила, поставила пятерку. Он написал другое, сел писать третье – и задумался. Подходит к маме и спрашивает: «Мам, а за что больше платят – за стихи или за прозу?» Тогда я понял, что у него совершенно правильное понимание литературного труда. А оно заключается в том, что твой литературный труд не должен мешать твоей семье. У меня трое детей и все, что делаю в своей жизни, собственно, делаю для них. И делаю так, чтобы никому своей жизнедеятельностью не мешать.

У меня есть друзья-писатели из моего поколения, которые говорят: когда я начинаю писать, я три дня не ем, потом на неделю выгоняю семью из дома, чтобы не мелькали перед глазами, потом пишу рассказ за неделю, потом еще две недели пью, а потом, наконец, зову семью обратно. Это такое у них вдохновение и творчество. Их настолько переламывает, что они видеть никого не могут. Мне это кажется не то что неприятным, а отвратительным. Почему твои близкие должны отвечать за твое поганое вдохновение? Оно никому нафиг не нужно. Если хочешь писать, пиши где-нибудь на колене в уголке. Василий Макарович Шукшин писал один из самых любимых моих романов «Я пришел дать вам волю» в ванной. Когда эта огромная женщина Лидия Федосеева-Шукшина спала и дочки, ныне уже возросшие, тоже спасли у нее под боком, Василий Макарович сидел в ванной и фигачил там на коленке «Я пришел дать вам волю». Вот это нормальное поведение для писателя: хочешь писать, пиши так, чтобы тебя никто не видел и не слышал, а дети и жена спали себе спокойно. Они, кстати, живы и здоровы до сих пор – в отличие от Шукшина.

ПРО СУМАСШЕДШЕГО КНИГОЧЕЯ

В Дзержинске я работал в ночном клубе охранником дефис вышибалой. Клуб располагался рядом с моим домом. Я приходил на работу, открывал книжку и читал очередной классический роман. Потом начинается драка, мы бежим, разнимаем, милиция приезжает или не приезжает. Там каждую ночь было по шесть-восемь драк. Потом я худо-бедно книжку дочитываю, в четыре утра закрываю и говорю напарнику, что ухожу на две минуты. Иду домой, беру очередной том из библиотеки, ступая на цыпочках мимо мамы, - и бегу опять к себе в ночной клуб, открываю и начинаю читать.

Я читал в любую свободную минуту. Даже мои напарники, все в мышцах, все качки, мне говорили: вот эту бы твою энергию, как ты читаешь, на штангу направить.

Первая командировка в Чечню. 1996-й год, Грозный, весна. Сначала было некогда читать, потому что чеченцы только что захватили Грозный, потом их оттуда выбивали, выбили, потом вроде наступило какое-то перемирие. А я с собой привез три тома Чехова, такие здоровенные, в лохматых обложках, из своей библиотеки. А пацаны тоже с собой привезли книжки, но другие – типа «Анжелики» или какие-нибудь «Горячие киски». У нас был командир такой – Читалкин, усатый, афганец. Он говорит: «Вот Прилепин Чехова читает, а вы дебилы, придурки, что читаете?» - и отбирал у них всю эту фигню. «Я тоже, как Прилепин, буду Чехова читать», - правда, ему было скучно, но читал все-таки, поднимал авторитет классической литературы.

Я только сейчас понимаю, что, наверное, был немного не в себе в юности. Когда я переехал лет в 12-13 из деревни в Дзержинск, меня как-то немножко переклинило, потому что из деревенского босоногого детства меня перекинуло в огромный химический гигант. И меня как-то пробило на русскую поэзию. В первую очередь, на Есенина, потом и дальше. Я приходил домой после школы, забыв обо всех своих дворовых играх, открывал книжку Есенина и, пока мама и папа не приходили с работы, вслух читал по четыре-пять часов. Я представлял, что я читаю одноклассникам или своей учительнице, или еще кому-нибудь. Годам к пятнадцати я тысячи полторы стихов знал наизусть. Вот это каким-то образом проникло в меня, просочилось.

Я сейчас, на самом деле, какие-то тайны свои открываю, потому что никогда никому про это не рассказывал. Лет с восемнадцати я начал заниматься спортом, качаться, участвовать в соревнованиях самых разных - легкоатлетических, по стрельбе и т.д. Потом попал в ОМОН. И я скрывал от всех своих близких, что я сумасшедший книгочей.

Я читал и читаю много до сих пор. У моего дивана с одной стороны лежит восемь книжек, с другой – двенадцать. Я все их читаю одновременно, постоянно, потому мозг должен работать и перерабатывать большое количество информации – книги по экономике, философии, литература, безусловно. Если бы была у меня возможность, я вообще не спал, а читал бы часов по двадцать восемь в сутки.

ПРО ГАЙТО ГАЗДАНОВА

Был такой писатель, родился в 1903 году. В 16 лет поступил добровольцем в белогвардейскую армию. Причем никогда не скрывал, что если бы населенный пункт, где он тогда жил, находился в области действия Красной армии, то он поступил бы в Красную армию. Это для него было совершенно не важно. Я его отлично понимаю, потому что подростку по большому счету даже не важно, за кого воевать, если русские с обеих сторон. Ему важно понять жизнь во всех е трагических, страшных проявлениях. И Газданову было важно ее понять – и так попал он в этот страшный военный водоворот.

Белые, к несчастью, проиграли. Газданова вынесло вместе со всей белой армией в Турцию, потом перенесло во Францию. Там осел, работал таксистом, знал всю французскую жизнь, французский язык, знал арго, понял все, что там происходит. И это был гениальный русский прозаик.

На самом деле, если говорить честно, русская эмиграция дала двух великих писателей – если говорить о тех, кто туда приехал не сложившимися писателями, а молодыми людьми. Конечно, это Набоков и Газданов.

Я недавно для себя сформулировал одну страшную вещь. Это ни в коем случае русских людей не унижает, но дело в том, что русский язык, если его выгнать за границу, если его оторвать от русской почвы, русской государственности, от России, то он живет в течение одного поколения. Русские – не евреи. Русский язык – не иврит и не идиш. Он жив в течение 50-60 лет, а потом дети эмигрантов уже говорят на русском плохо, а их внуки вообще не говорят. Они не пишут песен, не пишут писем, не пишут книг на русском языке. Если мы потеряем русскую государственность, русский язык исчезнет мгновенно, в течение ста лет. Есть несколько мертвых языков, они еще существуют, а русский существовать не будет. Все, что мы накопили, эта огромная культурная сокровищница, исчезнет мгновенно, если мы не будем беречь, холить и лелеять свою страну.

То же самое, так или иначе, произошло со всей эмигрантской литературой. Пока были живы Зайцев, Шмелев, Бунин, Мережковский и Гиппиус, что-то существовало, а потом все исчезло разом и навсегда. Набоков даже, переехав туда, в 1929-м году перестал писать по-русски, стал писать по-английски, начал встраиваться в какую-то иную языковую реальность. По сути Гайто Газданов, кстати, наполовину осетин, наполовину русский, - единственный писатель, который писал до 1970-х годов на русском языке. И писал совершенно упоительную, восхитительную прозу.

Я его прочитал впервые в журнале «Подвиг» в 1989-м году. Там напечатали роман «Вечер у Клер» 1926 года. Я начал читать – и с ума просто сошел. Это такой волшебный русский язык, такое чудо! Такие прозрения и такие потрясения случаются несколько раз в жизни. У меня их было, может быть, три или четыре – такие светлые прозрения, как будто на тебя какой-то сияющий водопад упал…

Биография его, конечно, изучена безобразно, книжка в ЖЗЛ про него вышла очень плохая, вялая, не отражающая ни трагедии, ни мужества, ни красоты этого человека. Он был человек очень разный, саркастичный, смелый, с безупречным чувством русского языка. Кстати, как ни странно, член масонской ложи. Во вторую мировую участвовал во французском Сопротивлении, работал активно на Советскую Армию. В 1935 году пытался при помощи Горького перебраться в Советский Союз, где жила его мама осетинка. Но Горький умер, ничего не получилось. Очень оригинальная судьба.

В конце жизни он начал работать на радио «Свобода», поэтому его никоим образом не признавали, в отличие от Бунина, в Советском Союзе. Даже имя Набокова стало более или мене возвращаться еще при советах. В отличие от имени Булгакова, которого издавали уже в Советском Союзе или имени Сологуба, в отличие от имен всех людей, которые были либо в эмиграции, либо во внутренней эмиграции в СССР, имя Газданова никто не знал. И сегодня, когда его книжки издаются, его мало кто знает по большому счету. А он заслуживает помещения в святцы литературы 20-го века, потому что он, конечно, гений.

Газданов – гений, Леонов – гений. Если бы меня сейчас назначили министром культуры или я сам бы назначился, я все учебники литературы переписал, полновластно вписал бы туда советскую литературу, которую я очень люблю, и эмигрантскую литературу, которую не столь хорошо знают, потому что вопрос о литературных иерархиях у нас до си пор толком не решен. До сих пор непонятно в конечной степени, кто главный, кто не главный.

Газданов – это такое воздействие, такое влияние, такое заразное чувство, что невозможно не попытаться сделать точно так же как он. А так же как он нельзя, это ни у кого не получится. Можно версифицировать все, что угодно, но Газданова нельзя, потому что это тайна. Как Сергей Александрович Есенин говорил, другой русский гений, «стоит петь по-свойски как лягушка». То есть, пой каким угодно голосом, хоть лягушачьим, хоть козлиным, но так, чтобы это был твой голос, а не чей-либо другой. В русской литературе вся классика, все имена, которые мы знаем и помним, говорят только на своем, единственно возможном языке, говорят так, как говорят они – и больше никто другой. Это самое большое счастье писателя, человека, записывающего текст, - найти свой язык, свою интонацию, чтобы она была мгновенно угадываема.

ПРО СВЯТЫНИ

Недавно вдова А.Солженицына и Владимир Владимирович Путин включили «Архипелаг Гулаг» в школьную программу. Я бы его исключил. Солженицын, конечно, великий писатель, хороший писатель, но книжка эта состоит из массы самых разных противоречивых легенд, не подтвержденных документально, с перевранными цифрами количества заключенных и т.д. Нельзя изучать историю, беря в качестве источника однозначно сфальсифицированное издание. Если изучать Солженицына, то изучайте собственно литературу – «Матренин двор», «Один день Ивана Денисовича». Но не надо брать «Архипелаг Гулаг», эту книжку надо изучать только с огромным количеством примечаний, составленных историками: тут он правду сказал, тут он немножко перепутал, тут он не знал, здесь он соврамши и т.д. Детям нельзя это впихивать, а то у них будет полный беспредел в голове. Сейчас создали комиссию по борьбе с фальсификацией истории – и одновременно включают в школьную программу «Архипелаг Гулаг». Это ни в какие ворота…

В эту комиссию, кстати, входит, не помню, как его по имени-отчеству, Сванидзе его фамилия. Это для меня просто какой-то безумный парадокс. Ввести в комиссию по поводу фальсификации истории Сванидзе – это то же самое, что заставить Геринга бороться с антисемитизмом. У меня программы Сванидзе вызывали всю мою жизнь колоссальный душевный разброд и раздражение. Все то, что происходило в 1990-е годы в средствах массовой информации, собственно, и сделало меня тем, чем я являюсь сегодня. (Я все-таки человек далеко не либеральных, а левых взглядов.) Я день за днем читал в журнале «Огонек» или в газете «Комсомольская правда» о том, что Зоя Космодемьянская напилась, заблудилась и попала к немцам в плен, и ее повесили не потому, что она партизанка-разведчица, а потому что она алкоголичка… А на другой день я читал, что Гагарин не летал в космос, а летал какой-то другой человек, а Гагарин вообще ни при чем, что Есенин был гомосексуалистом и т.д. Каждый день я пытались разрушить все те скрепы, на которых стояла моя вера в мое государство и в мой народ. У меня, конечно, все это вызывало уже в 13-15 лет колоссальное раздражение. Мною это все переживалось крайне болезненно. Поэтому я, конечно же, люблю демократию за вкус свободы, к которому приучен, но за издевательство над всеми моими святынями я имею к ней некоторые претензии.

ПРО БОЛЬШОГО РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ

Во-первых, я не большой русский писатель, у меня рост всего метр 79. Маяковский был выше меня ростом, например, Есенин – меньше. Это все вопросы, на которые я не знаю, как отвечать: мне то ли покраснеть, то ли начать кокетничать, то ли расплакаться. Конечно, когда меня называют большим русским писателем, мне очень приятно и хорошо, но говорить про это сам я не буду никогда.

Огромное количество литераторов – моложе меня, моего возраста, чуть старше меня, - они с ума сошли на ощущении, что они большие русские писатели. Их настолько переклинило, что они писать уже больше не могут. И это ощущение огромной зависти, самостийности, злобы по отношению к другим писателям просто поедает, собственно, твой литературный талант.

Tags: Россия, жизнь, литература, общество, политика, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments