elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Минский опыт: немецкие оккупанты и повседневная жизнь в столице Белоруссии

http://nlobooks.ru/node/7616#sthash.BwrqbSzA.mjbm
В истории Восточной Европы не было ничего, что могло бы сравниться по жестокости с оккупацией Минска. В Варшаве, самом большом оккупированном городе к востоку от Берлина, находилось гетто с примерно 500 тысячами еврейских обитателей, которое на фоне минского аналога выглядело едва ли не туристической достопримечательностью. Хотя голод и высокая смертность там также были заметны, открытые и массовые убийства пришли в польскую столицу далеко не сразу. Уничтожение варшавских евреев в лагере смерти Треблинка началось лишь с июля 1942 года. В Минске 1941-го нацистская оккупация достигла нового уровня радикализации, тогда как в Варшаве критика в отношении германской политики или как минимум сочувствие узникам гетто были нередкими случаями[43]. Тем не менее в оккупированных городах, расположенных восточнее польской столицы, большинство немцев одобряли такой тип оккупационного режима.

В их глазах местное белорусское и еврейское население состояло из «недочеловеческих особей» (Untermenschen), недостойных заботы и внимания властей. Вначале местные жители были лишь врагами, страну которых предстояло завоевать. Но еще до оккупации нацистская пропаганда создавала неприглядный образ этих людей, распространявшийся потом в политических речах и усиливавшийся нацистским воспитанием. В официальных заявлениях белорусы были объявлены смесью восточно-балтийской и восточно-европейской рас; к ним относились с презрением, однако, согласно нацистской расовой шкале, из-за небольших нордических «вкраплений» они находились выше поляков[44], хотя и имели более низкие интеллектуальные способности по сравнению с другими славянами[45]. В итоге, несмотря на создание в Белоруссии коллаборационистского режима, большинство оккупантов относились к белорусам как к неполноценным существам[46].

Расовые категории заметно сказывались на контактах между оккупантами и местными жителями. В целом Минск казался немцам местом «странным» и «инородным». Для многих из них первое впечатление от разрушенного и примитивного города, обитатели которого жили в нищете и грязи, оказалось ошеломляющим. Врач Лишке писал жене, что в Минске он увидел сброд, маргиналов, едва одетых людей со звероподобными лицами[47]. Подобное восприятие было созвучно пропагандистской картинке[48]; фон Андриан, суммируя собственные наблюдения на этот счет, писал, что агитация против евреев оказалась столь удачной, что никто больше и не думал, что евреи являются людьми[49]. Отношение к местному населению в Варшаве было похожим[50], но Белоруссия вдобавок была гораздо беднее Польши. Таким образом, расистские оценки, основанные на увязывании внешних факторов (таких, как условия жизни) и внутренних характеристик, в случае оккупированных советских территорий были гораздо более жесткими.
Стремясь увеличить количество коллаборационистов, немецкое командование объясняло солдатам, что необходимо добиваться расположения мирных жителей, демонстрируя доброту и хорошее поведение[51]. И, хотя приказы, в которых требовалось проявлять уважение к местным, появлялись регулярно, реальное поведение немецких солдат оказывалось кардинально иным – и Минск в данном отношении не был исключением[52]. Даже те белорусы, которые работали на оккупантов, не имели возможности выйти за статусные рамки «полезного слуги»; пока не иссяк поток тех, кого насильно угоняли на работы в Германию, у немцев не было нужды заботиться об отдельных людях. Бригадир одной из немецких фирм, допрашиваемый в 1971 году по поводу его командировки в оккупированный Минск, равнодушно рассказывал о 150 еврейских рабочих, которых на регулярной основе каждые две недели заменяли из-за истощения. Бригадира не беспокоило, что всех этих мужчин сразу после замены убивали, поскольку, по его мнению, они и не трудились по-настоящему[53].

Прочие местные жители рассматривались оккупантами как угроза, и этот страх сопровождал немцев везде, где бы они ни оказывались[54]. После захода солнца им позволялось выходить на улицу лишь группами как минимум по двое[55], причем всегда нужно было помнить о возможности нападения. В октябре 1941 года рабочий Имперских железных дорог писал, что даже за сотни километров от линии фронта, в тылу, в таком городе, как Минск, было небезопасно[56]. Уже тогда подозрительность и страх царили среди оккупантов: они рассматривали местных жителей как не заслуживающих доверия[57]. В Варшаве немцы начали бояться за свою жизнь лишь в начале 1943 года, тогда как в Минске им было страшно с самых первых дней оккупации. Основываясь на иррациональных и субъективных мотивах[58], сообщество оккупантов было убеждено, что оно испытывает постоянную угрозу извне: все местные казались злобными и опасными врагами.

Резким контрастом по отношению к этому образу «другого» выступало самовосприятие оккупантов, для которого нацистская идеология предлагала четкую основу. Генеральный комиссар Кубе формулировал ее в патетических тонах, говоря, что каждый, кто направляется на Восток, должен быть лучшим из лучших, ибо ему предстоит отстаивать интересы немецкого народа и рейха[59]. В реальности даже самые убежденные нацисты не могли не осознавать, что в подобных фразах желаемое выдавалось за действительное. Однако, чем меньше оснований подобные идеи имели в реальной жизни, тем более настойчиво пропаганда и начальство убеждали немцев в том, что они настоящие «господа» (Herrenmenschen).

Еще большую роль в немецком самовосприятии играла обыденная жизнь, поскольку в ней все преимущества быта оккупанта – в особенности по сравнению с жизнью местных жителей – оказывались бесспорными. Оккупант не только слышал, что он во всем превосходит «завоеванные» народы, но и видел, чувствовал, ощущал это. Показательным в данном смысле можно считать то, как размещались немцы. Они жили в городском центре, построенном в советском стиле, рядом с административными зданиями. В многоэтажном здании, где находились ведомства генерального комиссариата и городского комиссариата, имелись и квартиры для служащих. Так как во многих частях Минска сохранялась деревянная застройка, из-за которой он, собственно, и выглядел бедным городом[60], то приемлемыми для оккупантов представлялись лишь новые каменные здания сталинской эпохи. В отличие от Варшавы, отдельный и изолированный немецкий квартал в Минске не создавался. Жизнь в центре города казалась немцам выгодной и в плане разъездов. Это обстоятельство было важным, поскольку из-за экономии топлива общественный транспорт был пущен только в мае 1943 года, и лишь с октября 1942-го немецкие служащие могли рассчитывать на автобус Имперских железных дорог, курсировавший каждые два часа между главными городскими учреждениями[61].

Tags: Беларусь, Германия, Минск, СССР, война, геноцид, история, насилие
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments