elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Category:

Русские перебежчики и дезертиры на Кавказской войне

http://rusplt.ru/society/dezertiryi-v-chechne-14232.html
Но большинство дезертиров Кавказа составляли не «инородцы» и «иноверцы», как мусульмане-татары или поляки-католики, а вполне православные русские люди.
Участник кавказской войны генерал-лейтенант Василий Потто (из русских немцев) описал один очень колоритный эпизод, произошедший в августе 1824 года во время похода русского отряда против кабардинцев за реку Уруп: «Во время перестрелки среди черкесов заметили беглого русского солдата. Правая рука у него была оторвана по локоть, но он проворно управлялся левой и при помощи подсошек стрелял с замечательной меткостью. Заряжая винтовку, он хладнокровно и как бы дразня солдат, распевал русскую песню: «Разлюбились, разголубились добры молодцы». Точно заколдованный стоял он на высокой скале, осыпаемый пулями, и только когда некоторые из них ложились уже очень близко, он громко кричал: «Жидко брызжешь — не попадешь!» и, припадая к подсошкам, посылал выстрел за выстрелом. Дезертир очень злил солдат...»
За два дня боев русские разгромили кабардинцев, взяли много пленных, но так и не смогли найти безрукого дезертира-снайпера, никто из черкесов его не выдал.

Дезертирство и переход на сторону неприятеля всегда считались самым тяжким воинским преступлением. «Военно-уголовный Устав» Российской империи 1839 года предусматривал за оставление части наказание в виде 500–1500 ударов розг или шпицрутенов. За второй побег дезертиру полагалось до трех тысяч ударов, что де-факто означало мучительную смертную казнь. В военное время переход или попытка перехода карались расстрелом, в особых случаях по усмотрению суда — повешением.

Однако все долгие годы Кавказской войны дезертирство не прекращалось. Как уже указывалось выше, полки «Кавказской линии» формировались по остаточному принципу второсортными, нелояльными или наказанными солдатами и офицерами. Некоторые форты Черноморской береговой линии, по словам современников, по сути «обратили в острог штрафованных».

По официальным отчетам воевавшего на Кубани в черкесских районах Тенгинского пехотного полка, в 1837 году более половины его солдат числились «ненадежными». Именно в этом полку служил поручик Михаил Лермонтов, за дуэль сосланный из петербургской гвардии на Кавказ. Среди его сослуживцев по Тенгинскому полку был, например, разжалованный из кавалергардов за участие в мятеже польский князь Роман Сангушко — потомок монархов Великого княжества Литовского служил в Тенгинском полку рядовым. Комбатом штрафника Лермонтова был Константин Данзас, лицейский друг и секундант Пушкина на последней дуэли поэта. По сути, за эту дуэль полковник Данзас и был направлен из Петербурга с понижением в чине на Кавказ.
Тенгинский полк тогда воевал с черкесами в районе современного города Сочи — в то время этот курорт был одним из самых гибельных мест Российской империи, со смертельной малярией и не менее смертоносными аборигенами. Рядом с поэтом Лермонтовым и лицеистом Данзасом воевал бывший крепостной из Киевской губрении, рядовой солдат Архип Осипов, в начале своей службы за дезертирство прогнанный «сквозь строй» с тысячей шпицрутенов. 22 марта 1840 года бывший дезертир Архип Осипов, пожертвовав жизнью, взорвал захваченный черкесами пороховой склад в укреплении Михайловское — сейчас это названное в честь героического дезертира село Архипо-Осиповка на территории курорта Геленджик.

Кстати, оба «благородных» однополчанина Архипа Осипова — Лермонтов и Сангушко — тоже храбро воевали, будучи в «команде охотников», говоря по-современному, в спецназе. Однако не все «штрафники», особенно недворянского происхождения, стремились сохранить верность далекому царю в Петербурге.

Обилие «второсортных» и «штрафованных» в кавказских полках автоматически повышало процент потенциальных дезертиров и перебежчиков. В том же Тенгинском полку в 1844 году задержали двух солдат, пытавшихся уйти к горцам с пудом пороха на тысячу патронов. Следствие выявило даже факт существования твердой таксы, по которой порох и боеприпасы со складов полка продавались горцам, — рубль серебром за 60 патронов. Так героизм и дезертирство в условиях Кавказской войны уживались в одной казарме.

«Приватизация войны»

Помимо внутренних факторов, сам характер многолетней войны на Кавказе способствовал побегам к горцам. По сути это была не война в привычном смысле, а специфическая жизнь в условиях непрекращавшейся партизанской «герильи», где боевые операции с обеих сторон зачастую мало отличались от грабительских набегов.

«Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию. Это, скорее, воинственный народ, создаваемый Россией и противопоставляемый воинственным народам Кавказа для защиты России...», — писал в 1855 году адъютант Главнокомандуюшего отдельным Кавказским корпусом князь Святополк-Мирский.

Любопытный факт — значительная часть полков, воевавших в XIX веке на Кавказе, оказались в этом регионе еще со времен похода Петра I в Персию в начале XVIII столетия. Солдаты воевавших с горцами полков привыкли осознавать себя, по сути, отдельным племенем, именуя себя «кавказцами», а части, недавно пришедшие из центральных губерний, называли с некоторым оттенком пренебрежения «российскими».

Офицеры отмечали соперничество и даже вражду «кавказских» и «российских» частей. Доходило до того, что «кавказцы» не считали обязательным оказывать поддержку «российским», когда те попадали в трудное положение в боях с горцами. В то же время между собой части «кавказцев» поддерживали тесные отношения, именуя таких сослуживцев на кавказский манер «кунаками» — выручка «кунаков» в бою считалась святым делом.

Почти всю жизнь провоевавшие на Кавказе русские войска по форме, вооружению, быту и тактике разительно отличались от регулярной армии Российской империи. Специфика Кавказской войны отвергала и безропотную формальную дисциплину — на этой войне скорее выживал самостоятельный, инициативный воин. Существовал свой сленг, отличный от общеармейского жаргона: здесь присутствовала и тюркская «баранта» (угон чужого скота), и турецкий «ясырь» (пленный), и чисто русское «поднять аульчик» (разграбить горское село).

Зачастую кавказские полки вели собственное хозяйство — при отдельных полках, батальонах и ротах существовали свои «артельные» стада овец и лошадей, «артельные» хлебные поля и т.п. При таком хозяйстве и на такой войне солдат проводил всю свою жизнь — и это еще более превращало кавказские полки в своеобразные племена.

Племянник могущественного шефа жандармов Константин Бенкендорф в 1845 году командовал батальоном, участвуя в нескольких экспедициях против чеченцев и черкесов. В своих мемуарах он описал весьма колоритную и показательную сцену, произошедшую на базаре в крепости Грозной (ныне город Грозный). Там солдаты Апшеронского полка подрались с чеченцами, не выяснив цену баранов. Прибежавшие на шум потасовки рядовые Куринского полка бросились на помощь не солдатам, а горцам, объясняя свое поведение так: «Как нам не защищать чеченцев?! Они — наши братья, вот уж 20 лет, как мы с ними деремся!» В данном случае «мы с ними» было двояким — солдаты то воевали против этих чеченцев, то вместе с ними воевали против других горских племен.
За десятилетия службы солдаты кавказских полков перенимали и образ жизни, и психологию своего врага. Тем более что в ходе полувековой Кавказской войны противник неоднократно становился союзником и наоборот — племена и роды горцев, перманентно враждуя друг с другом, легко заключали союзы и перемирия с русским командованием и так же легко их нарушали. Понятие «мирного» и «немирного» горца было весьма относительным, переход на сторону противника не являлся изменой роду и большинством горцев психологически не осуждался. Родо-племенная мораль жила в другом измерении, нежели государственные абстракции присяги и устава.

Русские солдаты, по сути, неграмотные крестьяне, в юности попавшие из глухих деревень на Кавказ в условия непрерывного и непонятного полумирного-полувоенного существования, за годы службы легко перенимали эту психологию соседей-горцев. И побег из казармы в соседний горный аул, по сути, ту же деревню, психологически сильно отличался от перехода на сторону чужой регулярной армии. Поэтому кавказские войны в процентном отношении дали куда больше перебежчиков, чем жестокая война с Наполеоном.

Еще военные историки XIX столетия не без удивления заметили, что солдаты кавказских полков, по сути, копировали «племенные» отношения горцев — сохраняя верность роду или племени, горцы легко воевали против соседей из родственных племён. Так и бежавшие в горы русские солдаты обычно отказывались воевать против «своего» полка, но без смущения стреляли в военнослужащих чужих частей.

Весь этот сложный психологический комплекс, за годы конфликта превращавший солдат из чинов регулярной армии в членов своеобразного отдельного племени, военные историки назвали «приватизацией войны». Война становилась не выполнением абстрактного долга и бюрократического приказа, а личной жизнью и бытом. И в специфических условиях кавказской «герильи» такая жизнь зачастую приводила человека в дом врага — тем более что с этим врагом не только воевали, но и жили бок о бок на протяжении десятилетий. Дезертир «всего лишь» менял свое кавказское полковое «племя» на племя горцев.
Tags: Кавказ, Польша, Россия, война, государство, история, общество, психология, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments