elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Рынки сбыта и крест над Святой Софией

http://ttolk.ru/2016/09/01/чем-меньше-православия-тем-больше-хоч/
Подкладку этой странной прогрессии — убывающего православия и возрастающего интереса к Св. Софии — не приходится искать: она давно нащупана исторической литературой ещё до марксистского периода. Начиная с царствования Петра, русская внешняя политика идёт под знаменем торгового капитализма. Борьба за торговые пути становится в её центре. Самому Петру пришлось главным образом бороться за северный путь — Балтийское море, но и при нём уже реставрация старого генуэзского пути, через Чёрное море, намечалась достаточно явственно. Пока, однако, это был более далекий и кружный путь, с ним можно было подождать.
Жгучесть вопросу придала колонизация южно-русских степей. Уже в самом начале этого процесса, в 1760 году, мы слышим жалобы южно-русских помещиков, что им некуда девать своей пшеницы, т. к. у России нет ни одного порта на Чёрном море.
По существу, пшеницу экспортировать можно была и тогда, но на очень невыгодных условиях. Турки теперь представляются нам народом, экономически необычайно косным и пассивным. Не так было полтораста лет назад. Тогда Турция упорно держалась за монополию плавания по Чёрному морю; на нём мог развеваться только оттоманский флат — и никакой другой. Турецкие судохозяева не отказывались, конечно, возить и русские товары— их перевозкой они, главным образом, и жили, — но русскому торговому капиталу приходилось делиться барышами с турецким: посредничество обходилось так дорого, что торговля была, в конце концов, «невыгодна».

Чтобы заставить турок отказаться от своей монополии, пришлось вести ряд войн. Уже первая, закончившаяся Кучук-Кайнарджийским миром (1774), пробила в турецкой монополии крупную брешь: на Чёрном море русский флаг получил равные права с турецким. Но оставался вопрос о свободе плавания в проливах, о доступе к русским теперь гаваням северного берега Чёрного моря иностранных судов. Турки отстаивали каждый шаг, толкуя в свою пользу каждую неясную фразу трактатов. Только Адрианопольский мир (1829) окончательно разрешил в русскую пользу всю эту путаницу. Седьмой статьей адрианопольского трактата плавание из Средиземного моря в Чёрное и обратно было объявлено совершенно свободным для торговых судов всех держав, состоящих в мире с Турцией. Порта раз и навсегда обязалась никогда проливов для торгвли не закрывать, с ответственностью за убытки в случае нарушения этого обязательства.

«Историческая задача» была уже вполне удовлетворительно разрешена в 1829 году. Читая адрианопольский трактат, не понимаешь, чего же ещё людям нужно? Единственным возражением могло бы быть нарушение турками этого трактата. Но такие нарушения — за исключением случаев русско-турецких войн, начинавшихся в XIX веке всегда по инициативе России и никогда Турции, — бывали весьма редки, это во-первых; а во-вторых, и это зло отнюдь не было неисцелимым. Ещё в конце прошлого столетия известный специалист по международному праву, московский профессор Комаровский (октябрист) и его ученик Жихарев выступили с проектом нейтрализации проливов — уподобления их, с точки зрения международного права, Суэцкому каналу. Они не должны были быть объектом блокады, ни в них, ни около них, на известном расстоянии, не должно было допускаться военных действий и так далее.

Добиться этого было бы тем легче, что в свободе плавания по Босфору и Дарданеллам заинтересована отнюдь не одна Россия, и даже не больше всего она. Из числа тонн судов, вошедших в константинопольскую гавань в 1909-10 годы, 41,7% носили английский флаг, 17,7% — греческий, 9,2% — австрийский и лишь 7% —русский. Этой линией наименьшего сопротивления русская дипломатия, однако же, явно пренебрегала. С самого начала, когда турки ещё и подумать не успели о нарушении адрианопольского договора (едва успели высохнуть его чернила), ею был поставлен совершенно другой, новый вопрос: о свободе прохода русских военных судов через Босфор и Дарданеллы.

В начале 1830-х против султана восстал его вассал, паша египетский (знаменитый Магомет-Али, египетский «Пётр Великий»). Войска последнего разбили султанскую армию в Сирии и через Малую Азию двигались на Константинополь. Внезапно на Босфоре появляется черноморский флот: «царь-рыцарь», Николай Павлович, пришел выручать своего «друга», султана Махмуда. С ними был корпус русского войска, немедленно высадившийся на малоазиатском берегу пролива и занявший важнейшие стратегические пункты. Турки, ещё не опомнившиеся от адрианопольского разгрома, не смели возражать. Они кланялись, благодарили и лишь робко осмеливались намекать, что они не стоят всех этих милостей и забот, что с египетским мятежником султан и сам как-нибудь справится.

Николай решил до конца облагодетельствовать не понимающих своей пользы людей. На Дунае начала сосредоточиваться русская армия, которая сухим путём должна была идти охранять Константинополь — по дороге приняв соответствующие охранительные меры по отношению к Шумле, Варне и др. турецким крепостям. В последней степени паники султан поспешил уступить египетскому паше то, чего тот даже и не требовал, только бы устранить всякий предлог для русского вмешательства.

Положило конец ему, однако, лишь решительное выступление Англии и Франции. Поняв, что из-за проливов ему придётся воевать с англичанами и французами, Николай уступил. Русские войска ушли с Босфора, но перед отъездом уполномоченный Николая (гр. Орлов) заставил султана подписать так наз. Ункиар-Искелесский договор (1833). В явной части этого документа договаривающиеся стороны гарантировали друг другу неприкосновенность их территорий (при случае и Николай умел быть юмористом). Реальное значение имела секретная статья, которой султан обязывался, по требованию России, закрывать Дарданеллы для иностранных военных судов (читай французских и английских).

Но и без эффектного финала политический смысл Ункиар-Искелесской авантюры совершенно ясен. Это была первая (и надолго единственная) попытка России выступить в качестве великой средиземноморской державы. Встретив на своём пути настоящие великие морские державы, она сконфузилась и отступила. На сухом пути ни Англия,, ни даже Франция Николаю не были страшны, но у него ещё не было флота, способного подавить англо-французский. С другой стороны, англо-французское противодействие вызвал именно морской характер русской авантюры: русский флот в Архипелаге, базирующийся на Севастополь и Николаев, недоступные противнику, раз Дарданеллы и Босфор в русских руках, был бы хозяином восточной половины Средиземного моря.
Эта идея крепко запечатлелась в памяти государственных людей Англии и Франции, и они успокоились не прежде,, чем сама возможная база средиземноморского русского флота была разрушена, — не прежде, чем был взят Севастополь (1855). Даже формальная отмена Ункиар-Искелесского договора (в 1837 году) не успокоила Англии.

Не менее ясен и экономический смысл авантюры. Царствование Николая I было первой весной русского мануфактурного капитализма. Стеснённый на внутреннем рынке, благодаря крепостному праву туго развивавшемся, он искал рынков внешних и, казалось, находил их в малокультурных областях Западной Азии. « Нет сомнения, что при настоящем усовершенствовании фабрик и мануфактур изделия наши могут начинать соперничество с иностранными, приготовляемыми собственно для азиатского торга», рассуждал государственный совет Николая I в 1836 году. Европеец покупать русского товара, конечно, не станет, но азиата, пожалуй, можно соблазнить, особенно, если поставить пушки на Босфоре в удачном месте.

В России экономической базой пирамиды был крепостной мужик: отчего, в pendant к нему, не иметь за границей крепостного покупателя «усовершенствованных» русских ситцев и миткалей? Крепостное хозяйство тогда отлично совместилось бы с успехами русского промышленного капитала.

Разительное, до мелочей, сходство ситуаций 1830-х годов, на другой день после разгрома декабристов, и 1910-х годов, на другой день после разгрома русской революции. Тогда дилемма стояла так: или отмена крепостного права, или завоевание новых рынков; теперь— или доведение до конца буржуазной революции, торжество буржуазных отношений в русской деревне, или «Великая Россия», битая внутри, но бьющая снаружи. Тогда, после Севастополя, восторжествовала первая половина дилеммы, теперь будет как раз наоборот.

А для понимания новой «исторической задачи», датирующейся с 1833 года, у нас есть данные. Политические завоевания прочны тогда только, когда они закрепляют экономическое преобладание, достигнутое или определённо наметившееся во время мира. Что имеет в наличности русский капитал, двигающейся на Турцию? До сих пор Россия ввозила туда, в крупных размерах, сахар (граф Бобринский) и керосин. Но ни русский сахар, благодаря монополии внутри страны продающийся за границей за грош, ни русский керосин, который в Турции всегда будет дешевле американского и лучше румынского, никаких соперников перед собою не имеют, не для них приводится завоевывать рынок. А вот как обстоит дело с теми товарами, которые, по мнению русского государственного совета, были достаточно «усовершенствованы» уже в 1836 году?
Tags: Россия, Турция, война, география, история, политика, экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments