elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

«Знаешь, Юзеф, что? Если на вторую пытку — подпишу все, что им надо. Они кончат меня»

В деревне Черногубово стоят три мощных дубовых ствола. На крайних — по колоколу, на среднем — фигура Божьей Матери. Дубы в 1996-м привезли из лесхоза, а Деву Марию — аж из Минска, из Красного костела. Еще тут почти полсотни фамилий — это жители деревни, которых репрессировали в сталинское время.Кого-то раскулачили и выслали в 1929—1930-х, кого-то отправили в лагеря, а кого-то — расстреляли в 1937-м и 1938-м. Памятник репрессированным появился в Черногубово еще в 1996 году стараниями Станислава Лисовского, выходца из этих земель. Краевед умер в сентябре 2016 года в возрасте 77 лет.
Лисовский приезжал сюда, следил за памятником. Теперь его берегут местные жители: обкашивают траву вокруг, обновляют гравий и краску на дубовых стволах. Следят, чтобы буквы на плитах можно было прочесть. Фамилии репрессированных тут знакомы каждому, а многим они и вовсе родные.
— Павел Бильдюкевич, четвертый в списке, мой дед, — рассказывает Антонина Павлющик. — Его расстреляли в 37-м. Дед работал столяром на железной дороге, обвинили в связи с поляками, а еще сказали, что кулак: лошадь была, гумно. Забрали из дома в Слуцк в тюрьму, а сильно позже нам сказали, что его расстреляли в Куропатах. Его реабилитировали — но что с этого? Мы ж не знаем даже точно, где он похоронен. Я сама в Минске живу, несколько раз была в Куропатах. Но там кресты над неизвестными могилами стоят, ничего не подписано…
— А вот Татур Александр Иосифович, — местный житель Виктор Татур проводит рукой по фамилии деда. — Меня тоже хотели Александром назвать. Но есть мнение: если была несчастная судьба у человека — в его честь не надо ребенку давать имя. Но, знаете, почему-то по жизни меня все равно порой называют Александром. А отчество у меня — как у деда.
Тогда Западная Беларусь была «под Польшей», отсюда до границы с буржуазным миром было немногим больше десяти километров. У многих черногубовцев в деревнях, однажды ставших польскими, осталась родня. Походы к родне на польскую сторону, а порой и просто доносы о таких походах легко заканчивались расстрельной статьей.

— Знаю, что деду в 30-е предлагали стать председателем сельсовета — он отказался, потому что пришлось бы подписывать списки арестованных. Ему сказали: за тобой ночью придут. И он знал, что за ним придут, но никуда не ушел. Я всегда думал: почему? Ответ простой: он-то мог уйти, а семья? Бабушка была беременна моим отцом — он родился уже после того, как деда забрали.
Дочь Александра Татура рассказывала племяннику, что дед его в лучшие годы был зажиточным.
— Тетка говорила, что на Пасху он ездил на тройке лошадей. Он дом построил такой, что в нем во время войны целый взвод немцев жил. Эти немцы построили в Черногубово водокачку для паровозов, а потом уже русские солдаты жили в этом доме и обслуживали ее.
Когда Татура раскулачивали, у него забрали ценные вещи, землю, лошадей. В семье настало голодное время.
— Дед пошел в хозяйство, чтобы досматривать там своих лошадей. Рассказывали, возьмет водки, подпоит начальство, а тетка моя с мешочком прибежит и от лошадей немного зерна возьмет. Дома прятали жернова — крестьянам запрещали их держать. Бабушка намелет муки, из нее напекут блинов, затирки сварят — и покушают сами, и прадеду моему отнесут, — рассказывает Татур. — Лошадей-то, выходит, кормили в те годы, а люди голодные были. Иногда дед приносил детям белых булок с польской стороны. Они-то обычно и темного хлеба не видели — а тут белые булки! Кто-то донес, что дед ходит на польскую сторону: за булками да к родне… Знаете, я сейчас работаю в хозяйстве, неподалеку от бывшей границы. И навевает мне там такие мысли. У нас речка Мажа течет, а за ней лес. Думаю, тем лесом он и ходил, полем же открытым не пойдешь.
Однажды за дедом Виктора Татура, как и обещали, пришли. «З кардона» — так местные называли ближайшую погранзаставу на польской границе. Машина увезла Александра Татура навсегда. Ничего конкретного о его судьбе не сообщали. Ходили слухи: кто-то видел его пару раз в камере в Слуцке, кто-то утверждал, что его отправили на Урал и там в шахте затопили, когда началась война. Кто-то говорит, что расстреляли в Куропатах. В 1953 году семья получила письмо, что Александр Татур был расстрелян, а потом реабилитирован. Вот и все подробности.

— Я точно знаю: идея памятника такого у Станислава Лисовского появилась еще в 70-е годы, когда я маленький был. У него самого репрессировали деда. Станислав ходил по Черногубово, говорил о памятнике, но от него отмахивались — считали эту затею нереальной. Помню, моя мать ему говорила: «Да ты что, за такое еще и пострадать можно, недавно только страдали». Но он не отступился.
На открытие памятника, вспоминают местные жители, приезжал настоятель Красного костела Владислав Завальнюк, были другие представители католической церкви, православной.
— Как вы считаете, почему памятников таких в Беларуси единицы, хоть пострадавших — очень много?
— Люди боятся, — считает Виктор. — Слушайте, мы ж открывали памятник в 1996-м официально, законно, с сельсоветом — а все равно налетели на нас. Группа из КГБ приезжала, говорили нам: «Что вы делаете?». Но потом посмотрели, что и священники вышли, и польский посол — и отстали от людей. Народу было много — деревня собралась!
---
А хозяин дома, Феликс Дубовский, рассказывает, как следователи НКВД пытались выбить признания у его отца.— У нас тут за одну ночь много мужиков забрали, в том числе и отца моего. В Слуцке их посадили в тюрьму, допросы вели. Отцу приписывали, что он хотел Ланьский мост взорвать. Река Лань вун как далеко — откуда он мог эту работу сделать?! Говорили: ты должен признаться, не признаешься — все равно сделаем что захотим. Понимаете? Ну и пытки были… Под ногти иголки забивали, пальцы в дверях давили, много еще… — мужчина, задумавшись, молчит пару секунд. — Но он выдержал. Вернули в камеру, и туда же скоро бросили и брата его двоюродного. Отец — к нему: «Мишай, как дела?» — «Знаешь, Юзеф, что? Если на вторую пытку — подпишу все, что им надо. Они кончат меня». Ну он и подписал. Потом, когда Ежова сменили (Николай Ежов возглавлял в 1937 году НКВД, на это время пришелся Большой террор. — Прим. TUT.BY), так сильно уже не пытали. Прошло время. Всех, кто признался, что враг народа — ночью забрали в грузовик. И все, нет их. Особенно расстреливали около Слуцка, в Боровухе. Мы заезжали — там и памятник стоит. А у отца в камере открыли двери: «Кто остался — вы свободны». Мой отец, да еще один человек, Байчик, вернулись. Надо идти, а идти невозможно — так отец истощал. Красное кирпичное здание, двухэтажное, где отца держали, в Слуцке и сейчас стоит. Отец как-то мимо ехал, говорит: «Вот тут я «отдыхал». Но вообще про пытки он нам стал рассказывать, только как пошла реабилитация — выпускали под расписку неразглашения.
Феликс Дубовский говорит: всю жизнь отец был беспартийным. Несмотря на это, какое-то время даже был председателем колхоза.
— Потом пошел огородником. Он такую махорку вырастил, что его в Москву на сельскохозяйственную выставку отправляли и там дали премию — велосипед. Потом соседи мне говорили: «У твоего отца первый велосипед в деревне был, а ты в деревне первого „Москвича“ купил», — повеселел Дубовский.
Местные жители все советуются, кто еще в деревне из старшего поколения может помнить про репрессии. Дружно направляют к Янине Наркевич. Янина Брониславовна, в девичестве Корзун, родилась в 1924-м.
— Было, што забіралі 18 чалавек за адну ноч, было і гэдак, — рассказывает женщина. — За связі з палякамі. Як гэта было? Уночы! «Хапун хапае», — казала маці і бабушка. Майго дзядзьку Луцэвіча былі выслалі ў Алма-Ату. А майго папу меліся нешта судзіць за невыпалненне плана. То ў Курск паехаў, каб не прапасці, у працэсе вайны ўжо вярнуўся. Прыйшоў басяком дадому, але ўжо здароўя не было, дык скора і памёр.
Говорит, в деревне знали, что за людьми приходят по ночам.
— Страшна — няўжэ ж не. Кладзешся спаць — дык не ведаеш, калі ўстанеш. Многа каго свае людзі ўдавалі (выдавали. — Прим. TUT.BY). А мы ж счыталіся кулакі, у нас было 10 гектараў зямлі, конь, дзве каровы — дык усіх забралі. З хаты нас выгналі, дык я жыла ў бабуні, або ў цёткі жыла — дзяцей памагала гадаваць, у школу хадзіла ад яе. Гаравалі і баяліся. Прыйдуць дык папераадзяюць адзежу — дык не ведаем, ці гэта ўжэ хапун, ці нашыя пераадзетыя. Дзядуня, памятаю, з намі, з дзецьмі, глядзеў у вакно — у яго ад валнення, не пры нас сказана, стаў панос, ратунку не было. Ды ён і памёр, як той казаў, без пары. І ў вайну не ведалі па начах: ці ад немцаў прыйшлі, ці ад парцізанаў. Маўчалі, баяліся.
— Как в вашей деревне, где было столько репрессированных, относились к партии, к Сталину?
— А бог іх ведае, сматра якое у каго мненія, — ловко уходит от ответа собеседница. — Нам каб вайны не было, ды і ўсё.
Вообще, рассказывая о страшных годах, Янина Брониславовна нередко отвлекается на то, как живет сегодня. Все хорошо вроде бы: вот и яблоки уродили, а хранить их негде. В погребе — вода, чего никогда раньше не допускала. Видать, крот вырыл нору — через нее и подтопило.
— І каго пазваць, каб пачынілі? Должан жа быць парадак у хазяйстве, — переживает Янина Брониславовна.


Читать полностью: https://news.tut.by/society/555770.html
Tags: Беларусь, СССР, государство, жизнь, история, насилие, общество, репрессии, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments