elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Страсти по шпиону

https://sites.google.com/site/galainterfil/istoria/licnosti/kr
Сведений о неординарной судьбе этого, казалось бы ординарного человека можно найти немного. Чаще он появляется в роли второго плана в многочисленных книгах и статьях о Марине Цветаевой. Ведь в основном он стал известен, как адресат творчества и одна из самых сильных страстей великой поэтессы.Но обо всём по порядку, насколько это возможно.Константин родился в Санкт-Петербурге 2 октября 1895 года. В семье царского генерала, начальника санитарной службы императорской армии Болеслава Родзевича - поляка по происхождению.
Закончил гимназию в Люблине. Продолжил обучение в университетах Варшавы, Киева, Петрограда. Получил диплом юриста.
В 1917 году был мичманом на Черноморском флоте. В гражданскую войну командовал большевистской флотилией в южной части Днепра. Потом недолгое время он был комендантом Одесского Красного порта.
Попав в плен к белым, был приговорён к смерти, но дал согласие сотрудничать и приговор был отменён генералом Слащевым генералом-изувером, ставшим прототипом Хлудова в пьесе Михаила Булгакова «Бег». Слащев знал его отца — военного врача царской армии, После этого Константин был заочно приговорён к смерти большевиками. Но уже через несколько лет и этот приговор по неизвестной, но вполне очевидной, причине отменили.
Некоторые источники утверждают, что Родзевич изначально был профессиональным разведчиком и по заданию ОГПУ внедрился в ряды отступающей Белой Армии. Не потому ли красные заочно приговорили его к смерти, чтобы составить будущему агенту своему, надежное алиби?
После поражения белого движения и бегства из России он попадает в Константинополь, в лагерь русских беженцев,
Там он знакомится с Сергеем Эфроном. Оттуда Эфрон и завлек его в Прагу - учиться. Они стали близкими друзьями.
Сергей называл его Маленький Казанова. Константин был красив, но невысок - 165 см.
Родзевич был прямой противоположностью Эфрона — ироничен, остроумен, мужествен, суховат, а в душе очень нежен.

Марк Слоним описывал Константина так : «...Я видел его раза два, он мне показался себе на уме, хитроватым, но не без юмора, довольно тусклым, среднего калибра».
А Екатерина Рейтлингер писала о нём : «Родзевича я видела у Эфронов да и на всяких собраниях. Очень уверенный в себе — чувствовалось, что привык всегда и всех очаровывать, умевший не только голосу, но и глазам придавать соответствующие нюансы (значительные, ласковые, насмешливые). Говорил очень хорошо и легко. Я его воспринимала как позёра, и что-то от Рудина было в нем ... ».Но жене Эфрона - Марине Цветаевой он виделся другим. Между ними вспыхнула безудержная, неистовая страсть.

"Это была любовь с первого взгляда. Увлечение - обоюдное - началось между нами сразу , coup de foudre", - расскажет спустя много лет Константин Родзевич Ариадне Эфрон - дочери Марины.
А исследовательнице жизни и творчества Цветаевой Виктории Швейцер в 1982 году он говорил: «Я никогда за ней не ухаживал... Так вышло, потому что мы были рядом.... В наших отношениях было столько искренности, мы были счастливы» Отрывок из письма, написанного 22 сентября: «Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек пропадал в нем, терял себя и в итоге меня…
Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я и до Вас любила: деревья! Всё любила, всё любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живыми! ...
Милый друг. Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить. Это была — чужая страна. ... Вы бы научили меня жить — даже в простом смысле слова: я уже две дороги знаю в Праге! (На вокзал и в костел.) Друг, Вы поверили в меня, ... Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: “Ты еще живешь. Так нельзя”, — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое “неумение жить” для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. <…> Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить. Вы меня просто полюбили…

…Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки, тонкие и чуть-холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугаданность Вашей усмешки. О, как Вы глубоко-правдивы! … Я пишу Вам о своем хотении (решении) жить. Без Вас и вне Вас мне это не удастся. Жизнь я могу полюбить через Вас. Отпустите — опять уйду, только с еще большей горечью. Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!). Отойдете — ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони…
Вы — мое спасение и от смерти и от жизни. Вы — Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!).
…Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня ночи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем. Я тебе буду верна. Потому что я никого другого не хочу, не могу (не захочу, не смогу). Потому что ТО мне даешь, что ты мне дал, мне никто не даст, а меньшего я не хочу. Потому что ты один такой…»
С самого начала эта любовь полна глубокого трагизма. Нет сил отречься, но невозможно забыть и о другом дорогом человеке, живущем совсем рядом, под одной крышей. — «... причинять малейшее страдание, хотя бы задевать другого — для меня мука». «... Никакая страсть не перекричит во мне справедливости. Plus fort que moi. Отсюда все мои потери. Делать другому боль, нет, тысячу раз, лучше терпеть самой, хотя рождена — радоваться. Счастья на чужих костях — этого я не могу. Я не победитель…»
Сергей Эфрон знал об отношениях Марины со своим другом. «Я одновременно и спасательный круг, и жернов на ее шее. Освободить ее от жернова нельзя, не вырвав последней соломинки, за которую она держится. Жизнь моя – сплошная пытка», – писал обманутый муж Максимилиану Волошину. Вот что ещё он писал об этих отношениях : «.... Быть твердым здесь – я не мог ... Если бы Марина попадала к человеку, которому я верил ... Я же знал, что другой (маленький Казанова) через неделю Марину бросит...».

Вот ещё из письма Эфрона к Максимилиану Волошину в Коктебель в начале декабря 1923 года: «М. - человек страстей... Отдаваться с головой своему урагану для неё стало необходимостью, воздухом её жизни... Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно. Тяга пока хорошая - всё обращается в пламя… Нужно было каким-либо образом покончить с совместной нелепой жизнью, напитанной ложью, неумелой конспирацией и пр. ядами… О моём решении разъехаться я и сообщил М. Две недели она была в безумии. Рвалась от одного к другому. (На это время она переехала к знакомым.) Не спала ночей, похудела, впервые я видел её в таком отчаянии. И, наконец, объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где-то нахожусь в одиночестве, не даст ей ни минуты не только счастья, но просто покоя».
Сергей простил, но охладел, Цветаева всё поняла:

“Ты, меня любивший дольше
Времени. - Десницы взмах! -
Ты меня не любишь больше:
Истина в пяти словах…”

И рядом с этими строками запись в тетради : «12-го декабря (среда) — конец моей жизни. Хочу умереть в Праге, чтобы меня сожгли».

Позднее, уже в Париже у Эфрона тоже было серьёзный роман с другой женщиной. Но он тоже не смог оставить Марину.

Цветаева и Родзевич продолжали все же время от времени видеться и в эти зимние и весенние месяцы наступившего 1924 года.

В конце концов и Родзевич охладел к Цветаевой. Он устал от накала чувств, от непомерной возвышенности. которая была ему не по плечу. Высокого накала страсть хороша в гомеопатической дозе. Когда она становится постоянной - то убивает всё вокруг себя. Цветаева это хорошо понимала и ещё больше страдала от этого понимания - " Ведь я не для жизни. У меня всё — пожар! … Мне БОЛЬНО, понимаете? Я ободранный человек, а вы все в броне…"

В январе 1925 года Константин уехал из Праги.

"Произошел не разрыв - расхождение. Я предпочел налаженный быт", - пояснил Родзевич любопытствующим.
А 1 февраля 1925 года у поэтессы родился сын Георгий. «На меня не похож совершенно. Вылитый Марин Цветаев», – говорил Эфрон друзьям, и принял ребёнка, как своего сына. Кто был отцом мальчика, до сих пор доподлинно неизвестно, но подозревать Родзевича оснований много. Не смотря на это, судьбой ребенка он не интересовался, и позднее рассказывал : «К рождению Мура я отнесся плохо. Я не хотел брать никакой ответственности. Да и было сильное желание не вмешиваться. Думайте, что хотите. Мур – мой сын или не мой, мне все равно. Эта неопределенность меня устраивала… Я тогда принял наиболее легкое решение: Мур – сын Сергея Яковлевича. … Сын мой Мур или нет, я не могу сказать, потому что я сам не знаю».

Роман продолжался с сентября 1923 по май 1924 года. Считается, что отношения закончились в декабре 1923 (письмо Сергея Эфрона к Максимилиану Волошину). Но, судя по переписке Цветаевой и Родзевича, они длились несколько дольше.

Всё началось в те дни сентября в Праге, когда Цветаева осталась без мужа и дочери. Сергей повёз Алю в гимназию в Моравска Тшебова — небольшой чешский городок на границе с Германией. Марина с Константином провожали их на вокзале. После чего она сразу написала ему в письме : «Мой дорогой друг, друг нежданный, нежеланный и негаданный, милый чужой человек, ставший мне навеки родным, вчера, под луной, идя домой, я думала (тропинка летела под ногами, луна летела за плечом) — “Слава Богу, слава мудрым богам, что я этого прелестного, опасного, чужого мальчика — не люблю! Если бы я его любила — я бы не оторвалась … В трудный час окликните — отзовусь»…
Семь дней подряд, до возвращения Сергея они не расставались. «Живая», вполне «очная» любовь врывается в жизнь Цветаевой. Непохожая на все то, что она знала прежде. Все её прежние романы были эпистолярно-платоническими. Радостный, уверенный, земной Константин Родзевич изумил и покорил ее. «Встретившись с Вами, я встретилась с никогда не бывшим в моей жизни: любовью-силой, любовью-высью, любовью-радостью, — написала ему Марина в одном из писем этой осени. — Ваше дело довершить, или, устрашившись тяжести — бросить.»
Константин устрашился. И бросил.

Цветаеву, как поэта, он не ценил, стихи – не понимал. Вот свидетельство Владимира Сосинского – человека близко знавшего Родзевича: «...Возвращаюсь к герою «Поэмы Горы» и «Поэмы Конца» – единственному роману Цветаевой вне семьи – и с недоумением развожу руками: ведь и этот кратковременный роман. Что это был за роман! Герой этих двух поэм как-то говорил мне: «Не понимаю ваших восторгов перед стихами Марины Цветаевой. Я, например, их вовсе не понимаю, они мне ничего не говорят. У меня, простите, полное отвращение к ее творчеству».

Возможно это и отличало его от всех остальных поклонников, которые в первую очередь видели в Цветаевой поэта, а уже потом женщину. Видимо, поэтому её так влекло к нему.

Цветаева посвятила Константину множество стихотворений осени 1923 года, «Поэму Горы» и «Поэму Конца», написанные Цветаевой в 1924 году, и, конечно, «Попытку ревности» :
“Как живётся вам с товаром
Рыночным? Оброк — крутой?
После мраморов Каррары
Как живётся вам с трухой ?”

Рыночною новизною
Сыты ли? К волшбам остыв,
Как живется вам с земною
Женщиною, без шестых

Чувств?..
Ну, за голову: счастливы?
Нет? В провале без глубин -
Как живется, милый? Тяжче ли,
Так же ли, как мне с другим?

«Поэма Горы» — поэма любви, на пике счастья. Счастья, понимающего свою обречённость. Любовь, чувствующая неизбежный конец. Гора у Цветаевой — символ высоты духа, высоты чувства над бытом.

«Поэма Конца» — воплощение неизбежности разрыва, гора — рухнувшая, и счастье, обернувшееся горем.

"Прости меня! Не хотела!
Вопль вспоротого нутра!
Так смертники ждут расстрела
В четвертом часу утра..."

Спустя много лет Родзиевич резко отнесся к просьбе дать комментарии к этим произведениям :
«Не толкайте читателя в преходящую повседневность, Позвольте ему нерушимо пребывать в нетленном мире, преображенном поэзией».
В 1925 - 1926 годах Константин жил в Риге, работал секретарем редакции местной газеты «Слово». О рижском периоде он почти никогда не рассказывал и не написал о нем в своей автобиографии. Почему? Когда его настойчиво спрашивали об этом, отвечал, что в Риге в то время жил его двоюродный брат. Французский журналист Ален Бросса в своей книге «Агенты Москвы» не принимает в расчет родственные чувства, и пишет, что именно в это время в прибалтийских республиках обосновались различные советские органы, и предполагает, что тогда‑то и началось сотрудничество Родзевича с НКВД. Но, это только гипотеза.

В 1926 поехал в качестве делегата Российского Зарубежного съезда в Париж. Там и остался.
Жил в Кламаре — под Парижем. Продолжал образование на юридическом факультете Сорбонны. Потом забросил учение и по его словам :
«втянулся в активную политическую борьбу на стороне левых французских группировок. Сотрудничал в «Ассоциации Революционных писателей и Артистов» (туда входили Барбюс, Арагон, Элюар, Пикассо и др.).
Активно участвовал в Евразийском движении. В 1928-1929 заведовал отделом еженедельника «Евразия».
В июне 1926 года женился на Марии Булгаковой - дочери священника и известного философа Сергея Булгакова - бывшего депутата Второй Государственной Думы.
Цветаева подарила невесте от руки написанную «Поэму горы», полную неистовой страсти и неземной любви к её адресату — Константину Родзевичу. «Вся мама — в этом ядовитом даре…», — напишет в своих воспоминаниях Ариадна Эфрон о встрече в 1963 году с «женщиной без шестых…(чувств)». Подарок этот трудно назвать добрым. Он должен был нанести рану. Но он сам был свидетельством незаживающей раны. Многие считают эту поэму самой прекрасной поэмой о любви в 20 веке.
А в стихах своих Марина отозвалась на эту свадьбу так :

"Как будто бы душу сдернули
С кожей! Паром в дыру ушла
Пресловутая ересь вздорная
Именуемая душа."

Одна из самых сильных страстей не отпускала её долго.
На вопрос, почему Родзевич, называющий теперь Цветаеву своей grand amour, предпочел ей в то время Булгакову, последовал ответ:
«— Это совсем не связано. Я простился с Мариной в Праге, а женился два года спустя, в Париже.
— Но почему расстался? Ведь Марина тебя любила…
— Любила?.. Я не знаю. Она меня выдумала. Ты знаешь, какой она была выдумщицей. Быть таким героем, каким она меня придумала, я не мог. Кроме того, главное, — Сережа был мой друг, я его предал, и потом мне стало стыдно…»
В браке Родзевич прожил недолго - вскоре развелся. Цветаева и здесь напророчила :

“Но зато, в нищей и тесной
Жизни – «жизнь, как она есть» –
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
– Памяти месть.”
Кстати - в том такси, которое мчалось к Руану, откуда Эфрона должны были переправить в Гавр, вместе с Мариной его провожала и Мария - тогда уже бывшая жена Родзевича. Там, в порту, под парами Сергея ждал «Андрей Жданов» — пароход, который увезет его в Россию. Спецслужбы СССР тогда, в 1937-м, вели себя во Франции как дома… Эфрона в срочном порядке отозвали в Москву после провала - французская полиция вышла на его след в связи с убийством Райсса - агента советской разведки, который решил с ней порвать. Он и ещё один агент - Кривицкий - узнали о том, что в разгар антифашисткой войны в Испании, советское руководство ведёт переговоры с Гитлером для того, чтобы снять у того последние колебания в отношении нападения на Францию. Сталин приказал уничтожить всех, кто даже теоритически мог знать об этих переговорах. Об этом есть записи в дневнике Литвинова - наркома по иностранным делам СССР.
В Париже, занимая непримечательную должность делопроизводителя Евразийского общества и зав.отделом еженедельника «Евразия», Родзевич развернул бурную и плодотворную деятельность по продвижению идеи возвращения эмигрантов на родину. Подавляющее большинство возвращенцев сразу же отправлялись в сталинские лагеря. Так что на его совести немало загубленых жизней.
Дружеские отношения с Сергеем Эфроном после некоторого перерыва восстановились и переросли в сотрудничество — сначала в евразийском движении, а затем и в рядах агентов советской разведки за рубежом. Константин завербовал Сергея для работы в ОГПУ. Муж Марины Цветаевой, писатель, стал одним из руководителей международной террористической организации НКВД с центром в Париже и председателем Евразийского клуба. Деятельность этой организации очень интересна, особенно в связи с ее пронизаностью агентами советского шпионажа, и заслуживает отдельного рассказа.
Сергей Эфрон на следствии говорил, что это он завербовал Родзевича. Но можно ли верить показаниям, данным на Лубянке, наверняка под пытками? А кроме того, Родзевич, как опытный разведчик, дабы не выдать себя, мог согласиться на предложение друга и разыграть поступление в советскую разведку, якобы впервые.

Сам Константин об этом говорил : «Я его (С. Эфрона) не вербовал, но я с ним работал». Скорее всего это так и есть. Если верить утверждениям некоторых исследователей, что предложение работать на советскую разведку, поначалу не понятое Эфроном во всём его страшном объёме, было сделано ему в советском посольстве в 1931 году, когда он подал прошение о советском паспорте и выразил желание вернуться на родину

В автобиографии Родзевич ничего не говорит о своем участии в евразийском движении, а между тем это подтверждается документами. Известно также, что среди евразийцев было много провокаторов, специально засланных нашими «органами» или завербованных среди его членов. Опять‑таки никакие документы не подтверждают, что среди этих агентов был Константин Родзевич. Но почему он упорно умалчивает о своём членстве в евразийском движении ?
В одном интервью он все‑таки очень туманно намекает на свою связь с НКВД. «Поначалу работа моя – это был с моей стороны авантюризм в хорошем смысле, больше чем политические убеждения… Но работа была щекотливая».
Последняя встреча с Мариной была случайной перед самым её отъездом в Советский Союз в июле 1939 года. Родзевич догнал их с Муром на какой-то парижской улице и, подхватив их под руки, пошел посредине. «Вы?», «Как?», «Откуда?», «Вы же должны быть в Испании?», наконец: «Где Вы узнали наш адрес»? Наивная! Ей, которая второй год ходила на аркане НКВД, и в голову не могло прийти, что он, ее «Арлекин» был куда более ценным агентом, чем её муж, и в силу службы наверняка знал и её адрес, и дату отъезда.
Случайность оказалась символичной: напоследок Цветаева простилась с человеком, который пробудил в ней самые яркие и счастливые чувства за все годы чужбины.
В 1936-1938 годах Константин действительно воевал в Испании в ходе гражданской войны вместе с генералом Орловым (Львом Фельдбиным, «Швед», он же Никольский), начальником всей агентурной сети в Европе. Родзевича послали туда комиссаром, в батальон белых эмигрантов. Под именем Луи Корде он командовал батальоном якобы подрывников. На самом деле ничего они не подрывали.
Орлов и его помощники, как это стало известно не так давно, по приказу Москвы расправлялся с испанскими якобы «троцкистами», в одночасье ставшими не бойцами с Франко — «пятой колонной», а предателями и фашистами. Их и иностранцев, пришедших на помощь испанской революции, тысячами бросят в тюрьмы и убьют. Руководил массовыми репрессиями Орлов, а помогали ему Рамон Меркадер, будущий убийца Троцкого, советские разведчики Эйтингон и Григулевич и «командированный из Парижа» — Родзевич. «Подрывник» признался как-то Муру — «пришлось расстрелять», когда тот по-детски спросит его: убивал ли он врагов Испании? Это признание сын Цветаевой записал в свой дневник.
Из воспоминаний Кирилла Хенкина , служившего в отряде Родзевича в Испании : "Я не мог как-то понять до конца, почему в 33-м году, когда немецкие коммунисты могли, сблокировавшись с социал-демократами, вообще смести с лица земли национал-социалистическую партию и таким образом избежать взятия власти Гитлером, войны, всего на свете. Вот тут пришел приказ: злейшие враги - социал-демократы. С этим удивлением, непониманием я оказался в Испании. Я не мог понять, почему мы должны разоружать троцкистов-анархистов, которые тоже воюют и очень здорово. И с самого начала, до того как мы еще приехали, почему мы должны создавать склады оружия против людей, которые на том же участке фронта, где-то неподалеку, так же их колошматили, как нас; может быть, они не так стояли, как мы стояли. Потом уже попал оттуда в спецотряд.
Спецотрядов было много там партизанско-диверсионных, при всех крупных соединениях армии были при них советники, высшим был представитель ГРУ, Мамсуров, позже генерал, его адъютантом был мой парижский приятель Алексей Эйснер, и были четыре крупных таких базы диверсионно-партизанских тоже, которые подчинялись Орлову, то есть - НКВД. Вот тут любопытная деталь, которая говорит много об уровне участия русской эмиграции в деятельности, полезной отечеству. Во главе одного отряда стоял некий Прокопюк. Старый чекист в хороших чинах. Второй отряд - Василевский, бывший сталинский охранник, капитан, по-моему, госбезопасности, бывший летчик. Третий отряд - крупный деятель Коминтерна серб Илич. Вы видите уровень. Четвертый отряд, в котором ваш покорный слуга, им командует Константин Родзевич, бывший белый офицер, любовник Марины Цветаевой, евразиец, парижанин. У него - тот же статус и при нем пять человек русских эмигрантов из Парижа, и я в том числе."
Перед отъездом на войну из Франции Родзевич принимал участие в пополнении «Интернациональных бригад». Кто этим занимался? В Париже – «Союз возвращения на Родину», практически филиал НКВД. Многие выжившие в Испании бывшие белые офицеры «заслужили» советское гражданство, вернулись на Родину и там либо попали в ГУЛАГ, либо были расстреляны. Родзевич никогда не подавал прошения о возвращении в СССР. Почему? Кирилл Хенкин, хорошо знавший Родзевича, объясняет это так: «Он понимал, что возвращаться в Союз нельзя, он бы лучше повесился тут». А что бы он сделал, если бы получил приказ возвратиться? Очевидно, он такого приказа не получил. Очевидно, ценный агент, ни разу не «засветившийся», был нужен в Париже. Как сообщает сам Родзевич, после войны он два года лечился в санаториях. На какие средства ? Вероятно, были мощные спонсоры. Нового разведчика подготовить трудно – выгоднее поддержать старого, чтобы еще послужил. Но это только версия. Документальных подтверждений пока не найдено. Возможно это ещё предстоит сделать после полного рассекречивания архивов НКВД-КГБ.

В одном из писем к Анне Саакянц, литературоведу и биографу Цветаевой, он завуалированно признается, что всегда работал на советскую разведку :

"Ради бога, не выставляйте меня сторонником "белых": под их господством мне приходилось порой находиться, но я никогда не стоял на их стороне. Мне приходилось разыгрывать роли, являвшиеся прикрытием и имевшие другие, скрытые предназначения".
В годы Второй Мировой войны Родзевич сражался в рядах французского Сопротивления, попал в концлагерь Ораниенбург, затем в Заксенхаузен. В лагере Родзевич был назначен переводчиком группы молодых заключённых-французов, работавших на целлюлозном заводе — он в совершенстве владел немецким языком. Как переводчик, сам физическим трудом не занимался. Был освобожден советскими войсками в мае 1945 года. Его почему-то не интернировали в СССР, как всех прочих. Дали вернуться во Францию, даже подлечили слегка. ВИдимо, потому что в его «работе» не было провалов, как у Эфрона, его не надо было отзывать на родину, он ещё был полезен за её пределами.
Два следующих года он лечился в санаториях Франции и Швейцарии. Потом возобновил постоянную жизнь в Париже. Начал заниматься скульптурой.
Дожил до 93 лет. Но в страну Советов так и не вернулся. Приезжал лишь один раз в 1960 году. Встречался с Ариадной Эфрон. Передал ей письма Марины, которые все сохранил. Об Ариадне он написал : “Я был у нее в Тарусе, она святая, она носит воду в ведрах”.

В тот же приезд на родину, Родзевич встретился со своей давней, ещё с дореволюционных лет приятельницей - Зоей Гацкевич (Никитиной) - матерью известного актёра и режиссёра Михаила Козакова, с которым тоже встречался и много беседовал о Цветаевой и её творчестве. Позднее М. Козаков снял фильм "Очарование зла" о российских эмигрантах "первой волны" и о действиях советского ЧК — ОГПУ – НКВД, в 30-е годы наводнившего своими агентами Париж, завербовав в свои ряды людей самых разных кругов — от дочери бывшего министра Временного Правительства Гучкова до возглавляющего Союз Возвращения на Родину мужа Марины Цветаевой. Стоит предупредить зрителей этого фильма о грубых хронологических неточности о том. что некоторые известные факты прямо противоречат разворачивающимся в фильме событиям… Так, во время нашумевшей истории с убийством Рейсса, Родзевич воевал в Испании, и нет никаких документальных подтверждений его участия в этой достаточно подробно исследованной истории. Да и явно сочинённая сцена их (Марины Цветаевой, Сергея Эфрона и Болевича-Родзевича) общей "безмятежной" молодости на Чёрном Море, в Феодосии. Тогда они не могли быть даже знакомы. Возможно главному герою затем и дали не настоящее имя, а придуманное, чтобы можно было свободно сочинить и некоторые события, которых в реальной жизни не было. (О деталях отличающих этот фильм от реальных событий подробно можно почитать в статье Л. Кертман "СЛОЖНОЕ ПОСЛЕДЕЙСТВИЕ…", хотя и в приведённых в ней фактах есть спорные моменты). Фильм по своим художественным достоинствам сильно уступает другим работам Михаила Козакова. Ну а по исторической достоверности совсем не выдерживает никакой критики, что для художественного произведения более простительно, чем первый недостаток..

В своем кратком биографическом очерке, написанным Родзевичем по просьбе Анны Саакянц и отосланным им по ее же просьбе в 1978 году в Москву, Родзевич пишет:
«Теперь мне исполнилось 83 года. Это возраст, когда, как полагается, уже давно пора уходить на покой. Но всем ли удастся на склоне лет достигнуть душевного покоя?...
В конце своего краткого биографического очерка мне хочется сделать еще несколько замечаний, касающихся моего пражского отрезка жизни, знаменательного для меня по особой причине. Там, в Праге, произошла моя встреча с Мариной Цветаевой, память о которой я бережно проношу сквозь всё нарастающую гущу времени? Наша любовь и наша разлука живо отражены в стихах и поэмах самой Цветаевой. Поэтому я воздерживаюсь от всяких комментариев. Можно ли заурядными словами передать то, что стало достоянием поэзии?»
Понял стихи? Через столько лет, они наконец-то «достучались» до адресата
Это «полное ничтожество, очаровательная свинья» – по выражению его жены – Марии Булгаковой, наконец-то, вняла пению райских птиц?
Человек «лживый и лукавый», по отзывам Николая Еленева, смог переродится в человека, наделенного «редким даром обаяния, сочетавшим мужество с душевной грацией, ласковость – с ироничностью...», – по определению Ариадны Эфрон.
По её же воспоминаниям Родзевич, с которым она встречалась, когда ему было около 80 лет, «плакал, вспоминая маму». Аля писала о нем с теплотой и нежностью: “... он через всю свою жизнь, многотрудную и мужественную, пронес высокую, верную, самоотрешенную память о коротком и горестном счастье, осенившем его”.
На склоне лет, Константин Родзевич, наконец-то понял, что главное, что было в его жизни – это ни разведка, ни участие во Французском Сопротивлении, ни работа на ОГПУ, ни вербовка Эфрона, ни концентрационный лагерь, узником в котором он был почти два года, ни его художественные и скульптурные «шедевры», в которых он с большим опозданием пытался «увековечить» образ Цветаевой в литографии и в скульптуре. Главными в его жизни были – те семь месяцев неистовой любви, о которых он вначале (т.е. в конце любви) предпочитал не вспоминать. Не вспоминать настолько, что, встретив Цветаеву в Париже, даже не поинтересовался: от него ли ребенок, который родился у Марины 1 февраля 1925 года, ровно через девять месяцев после того, как они встретились в Праге после небольшой разлуки 30 апреля 1924 года.В старости, оглянувшись на свою бурно прожитую жизнь, Константин Родзевич понял, что несколько коротких месяцев, которые связывали его с Цветаевой, были самыми главными в его жизни. Со временем Родзевич признается:
"Именно по моей слабости наша любовь не удалась. У меня, стоящего на бездорожье, не было возможности дать ей то, что она ждала. Она меня тащила на высоты, для меня недосягаемые. Мне было тяжело быть ненастоящим ... Марина дала мне большой аванс. Все это выкристаллизовалось теперь. Сейчас я люблю ее глубже и больше".

На отдалении во времени невыносимый тогда шквал цветаевских страстей уже виделся ему подарком судьбы.
В последние годы жизни он увлекался резьбой по дереву: вырезал деревянные скульптуры... Среди который было много изображений Марины.
Он умер в феврале 1988 года в Монморанси, под Парижем, одинокий и покинутый всеми, в приюте для престарелых. Ему было 92 года.
Среди его вещей была обнаружена пачка писем Веры Гучковой-Трейл — его давней возлюбленной и сподвижницы.Видимо, именно её он в своё время препочёл Цветаевой.

Tags: Испания, Россия, Франция, война, гражданская война, жизнь, история, литература, любовь, политика, поэзия, революция, смерть, судьба, человек, шпионские игры
Subscribe

  • Убийственный Париж (3)

    В ответе на вопрос, кем, собственно говоря, был Гросувр, заключается и ответ на вопрос, как он погиб. Но ответить на него так же непросто. Серый…

  • Убийственный Париж (2)

    В годы оккупации домом номер 205 по бульвару Мальзерб владел человек, чье имя французы произносят: Жозеф Жуановичи или Жоановичи. Как звучало оно в…

  • Убийственный Париж (1)

    https://seance.ru/articles/ubiystvenniy-parij/ Михаил Трофименков Но однажды, двадцать с лишним лет назад, я купил в Париже книжечку автора, о…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment