elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Геннадий Гарбук

https://gazetaby.com/cont/art.php?sn_nid=93455
По району проходила линия оседлости, целые деревни были еврейскими. В одной кузнецы, но какие — вся округа знала. В другой скорняки, но опять же — очень хорошие. Евреи работать умели, чего уж там.
И вот их, кажется, человек 900 свезли в Ушачи и поселили возле кладбища. Через неделю повели уже к самому кладбищу. С одной его стороны людей заставляли раздеваться, а с другой была вырыта яма.
Рядом лес. Люди стояли вокруг и кричали: “Да бегите вы!” Ну, в самом деле, они как овцы стояли, 900 человек, по-любому бы кто-то ушел и остался в живых.
Но ребе сказал: “Не мешайте, это нам наказание за Христа. Никто не уйдет”.И никто не ушел, всех положили. Сейчас там памятник стоит.
— Вы логику ребе понимаете?
— Черт его знает... Все-таки нет. Пятьдесят метров до леса, немцев двое, офицер и рядовой, да десяток литовских полицаев. А их 900.
— Говоря современным языком, можно было бы ушатать.
— Так и ночью можно было уйти, их никто особенно и не охранял. Нам, конечно, сейчас легко рассуждать и советовать, но почему они этого не сделали, обрекая себя на смерть, мне до сих пор непонятно.
— Партизанское движение в ваших краях было массовым?
— Партизанская зона. В моей родной деревне Глыбочка немцы только ночью могли появиться. Предателей хватало, докладывали, у кого муж или отец в партизанах, приходили, вырезали всю семью, а дом сжигали.
— Партизаны, говорят, разными были.
— Ой, разными. Смоленские, например, в лаптях, в драных шинелишках, а дрались как звери. Немцы их как огня боялись.

А наши... Самогона надуются да холостыми в воздух палят.

Не знаю, напишете вы это или нет, но я вам расскажу о своей первой встрече с партизанами. Глубокой осенней ночью стук в дверь: “Хазяин, адкрывай!” — с акцентом.

Отец пошел, а обратно пятится — в грудь ему уперлось дуло. Заходит татарин и натурально начинает потрошить сундук — место, где в деревне традиционно хранились самые ценные вещи. Забрал новый костюм отца, хромовые сапоги, часы... Все в мешок и отбыл восвояси. На прощание наказал никому на улицу не выходить.

Утром солнце всходит, а деревня пустая. Все по домам сидят. Потом только выяснилось, что все дворы прочесали вдвоем этот татарин и еще один — с двумя телегами, которые ломились от добычи.

Отец вскоре ушел в бригаду будущего Героя Советского Союза Федора Дубровского. Потом узнал, что тот татарин служит в другом отряде. Пошел к их командиру, чтобы привлечь мародера к трибуналу, а тот ему и говорит, что пару дней тому группа бойцов была направлена на Большую землю, но попала в засаду и полностью была уничтожена. И татарин тоже был в их числе.

— Вы переиграли много классических персонажей с так называемым народным белорусским характером. Можете определить его основные черты?

— Нет. Все люди разные. Вывод у меня такой: среди любой нации, неважно какой, подлецы и хорошие люди составляют пропорцию один к одному. Половина черненьких, половина беленьких.

— Немцы тоже такие были?

— Абсолютно. Вот история. Когда началась блокада нашего партизанского края, мама, я и старший брат уходили с батькиным отрядом. Обложили нас знатно. Как сейчас помню, ночью били трассирующими пулями — зрелище красивое, мы, дети, его с таким восторгом наблюдали, что не передать. Никакой последующий салют не мог с этим сравниться. Тоже ведь странное свойство человеческой натуры — пули для нас предназначались, а такая вот реакция была...

Но все равно прорыв произошел. Отца мы из виду потеряли, а сами остались в лесу, как и многие семьи партизан.

Утром — немцы, погнали нас в соседнюю деревню. Там лагерь, обнесенный проволокой. Мы бы в нем за месяц с голоду подохли, но старики нашли яму с картошкой и бураками, это и спасло.

Потом всех погнали в Ушачи — на сортировку. Малых детей и стариков отпускали, остальных отправляли в Германию.

И вот стоят женщина в черном мундире СС и офицер в полевой форме. У эсэсовки длинная палка с крюком на конце, которым она цепляет всех, кто, по ее мнению, годится для отправки.

Мне десять лет, но я на них не выгляжу — низкорослый и ноги кривые, это сейчас они нормальные... Брат на два года старше, и по сложению довольно крепкий. Мама пыталась его как-то отодвинуть от немки, но та высмотрела, крюком за шею и к офицеру: мол, давай этого в другую колонну. Но немец, когда эсэсовка отвернулась, взял и за спиной передал брата незаметно обратно маме.

— Удивительно.

— Самые первые немцы, те, которые фронтовики, брали масло, яйца, хлеб не просто так — рассчитывались марками. Это потом уже, когда жандармерия с полицаями подтянулась, началась настоящая жуть, эти два раза не повторяли.

Помню, зимой из Ленинграда к нам пришла старушка — еврейка. Ну как пришла — прибрела еле-еле, ей лет 80 было. Напротив нас Катерина такая жила, я с ее сыном дружил, так она приютила ленинградку. Ноги ей растерла снегом, накормила и на печку положила, чтобы отогревалась.

Ну, и стукнул кто-то... Ночью из соседней деревни, где комендатура была, пришли немецкий офицер и два полицая. Кому была нужна та старушка, она и так еле живая, зачем ее жизни лишать? Утопили в полынье на озере. Сволочи.
-------------------------------
— Мне Овсянников говорил, что ваш театр работал и во время оккупации, и это послужило поводом для ареста актеров после войны.

— Сын народного артиста СССР Владимира Иосифовича Владомирского Борис был арестован за то, что, играя в одном из спектаклей, плевал в портрет Сталина. Так Владимир Иосифович на этой почве немножко рассудком помутился. Когда сына посадили, он после репетиции выходил в наш театральный сквер и молча стоял, смотрел на памятник Сталину — до глубокой ночи мог, если спектакля не было. Два года писал письма куда только можно, пока Бориса наконец не амнистировали.

— Как относитесь к поступку коллег — играть для немцев в захваченном Минске?

— Там как получилось. Часть театра была на гастролях в Одессе, и после начала войны их сразу эвакуировали в Томск. Другие остались здесь.

Ну, сложно это осуждать сегодня. Вот поставят тебя перед выбором: или расстрел или играй, что выбрать?

— Ваша семья пострадала от сталинских репрессий?

— Расстрельных историй, слава богу, у нас не было. Отец вступил в партию в 16 лет, был молодым человеком с активной жизненной позицией.

Когда появился я, семья переехала в местечко Оболь возле Полоцка. Там был небольшой кирпичный завод, куда батька устроился работать. Так вскоре там была раскрыта группа врагов народа! Твою мать... Ну кому был нужен этот несчастный завод? Какие планы на него имелись у буржуазных разведок?

Отца не посадили только потому, что у него было двое маленьких детей. Но из партии, разумеется, исключили.

— А в чем заговор-то был?

— Никогда папа об этом не рассказывал, не любил эту тему даже затрагивать. Правда, мама говорила, что переживал страшно. Когда началась война, показал себя бойцом отчаянным и был дважды награжден медалью “Партизану Отечественной войны” — первой и второй степеней. Его и в партии восстановили. 52 года потом проработал народным судьей в Ушачах.
Tags: Беларусь, война, жизнь, культура, насилие, партизаны, репрессии, смерть, судьба, театр, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments