elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Православная Церковь в Польше и русская эмиграция до Второй мировой войны

Восстановленная в 1918 г. Польша – II-я Речь Посполитая – являлась многонациональным государством, в состав которого оказались включенными обширные «восточные земли»: около половины современной Белоруссии, часть Литвы и Украины, заселенные в основном восточнославянским православным населением. По данным переписи 1931 г., православные составляли 12% всех жителей Польши, в Полесском воеводстве их доля доходила до 80% и даже в Центральной Польше была заметной (в Люблинском воеводстве – около 9%). В 1931 г. более 1 миллиона православных считали родным языком украинский, почти 1 миллион – белорусский, полмиллиона – польский, сто тысяч – русский, почти 22 тысячи – чешский.
Изучение истории русской эмиграции в Польше вызывает ряд вопросов методического характера. По мнению английского статистика Д.Х. Симпсона, межвоенная Польша лидировала по числу русских эмигрантов начиная с первых послереволюционных лет вплоть до конца 1930-х гг., а общее количество русских эмигрантов может быть сравнимо лишь с числом русских беженцев во Франции в 1930-е гг. Но правомерно ли причислять к эмиграции огромное число русского, украинского, белорусского населения, не менявшего места жительства, но оказавшегося за пределами Советского государства к началу 1920-х гг., беженцев, вернувшихся на родные земли из Советской России, равно как и тех, кто оказался владельцами ставших «заграничными» дач, имений и пр.?
В независимой Польше началось массовое, особенно на Холмщине и в Варшаве, закрытие православных храмов, их разрушение или обращение в римо-католические костелы. Болезненная, но обусловленная многовековыми противоречиями реакция на «русификацию», «реиндикация» («ревиндикация») бывшей собственности Костела под предлогом восстановления исторической справедливости (1-й этап: 1918–1924 гг.) привели к санкционированному властями разрушению многих памятников духовной культуры[1]. Сразу же после русской революции были закрыты опустевшие военные церкви, которые власти не позволили обратить в приходы – при том, что многие из них могли быть наполнены реэмигрантами и эмигрантами (аналогичным образом действовало правительство Финляндии).
В 1918 г. Православная Церковь имела в своем владении 146 000 гектаров земли, из которых около 48700 гектаров (как это считала светская власть) были униатскими. Всё церковное имущество в силу декрета Начальника Республики от 16 декабря 1918 г. и закона от 17 декабря 1920 г. насильственно перешло в собственность государства. Все принадлежавшее Православной Церкви имущество, а также имущество Православных Братств, «для нужд колонизации и земельной реформы» были в 1919 г. взяты в государственное управление (парцелляция). В собственности приходов оставляли до 15-30 гектаров. В здания церковных и русских школ помещали польские учебные заведения: правительство препятствовало преподаванию Закона Божия. Русские школы могли охватить лишь 1% русскоязычного населения. Коммунистический публицист отмечал: «Надежды церковных белогвардейцев, что общие цели борьбы против советской власти помогут урегулировать положение Православной Церкви в Польше /…/ не оправдались»[2]. Окончательно ослабила и без того маломощные эмигрантские общины высылка савинковцев (28 октября 1921 г.) и активных монархистов во главе с П. Махровым (в начале 1922 г.)[3].
В 1920-е гг. русское население в связи с реэмиграцией вновь возросло. Однако это не сказалось на изменении политики властей. Совет Министров распоряжением от 9 августа 1921 г. расширил действие этого декрета на земли, которые перешли к Польше в итоге Рижского договора. Вторым юридическим актом по данному вопросу было распоряжение от 22 октября 1919 г., названное «Леке Желиговский», которое предписывало все католические и униатские храмы, занятые до войны православными, передать Римско-Католической Церкви[4]. То же касалось еще не закрытых домовых и военных церквей.
Трагический период массового уничтожения храмов в 1920-е и последующие годы не имеет себе равных в мирных условиях и сопоставим только с Советской Россией: по ориентировочным подсчетам на основе книг Г. Сосны и К. Сокола[5], в Центральной Польше 63 храма были разрушены, 24 перестроены, из них 3 ныне возвращены и 6 сохранилось. В Остроленке в храме был устроен склад нефти и металлолома, в Скерневицак – склад хлеба, в Сташове – кинотеатр и т.д. Несмотря на объективные факторы, резкое уменьшение численности русского православного населения в Центральной Польше вследствие отступления русской армии в 1-ю мировую войну и последующих событий, уничтожение храмов в обеих странах было обусловлено в первую очередь идеологическими мотивами: политикой террора против собственного народа и воинствующего атеизма в Советской России и национализмом с антиправославными и антироссийскими предрассудками тогдашней польской власти. Несомненно, большинство храмов представляли собой добротные, отличающиеся художественными достоинствами строения, которым можно было бы найти достойное применение.
Преобладание идеологической, а не функциональной мотивации, доказывает тот факт, что разрушались храмы,  которые могли бы использоваться в иных, внебогослужебных, светских целях, и даже те, которые уже потеряли свое прежнее назначение и были приспособлены под костелы.
Уничтожались элементы, наиболее значимые символически, которые свидетельствовали о специфике и задачах сооружения, декларировались храмостроителями – и в таком случае вызывали особую неприязнь противников русского влияния. По характеру перестроек храмов видно, что элементами, воспринимавшимися как символы русификации, были, в первую очередь, луковичные купола и в меньшей степени – другие формы завершений, в частности, шатры. Снос завершений храмов, их символическое «обезглавливание» приводило и к потере их значения в качестве градостроительных доминант. Русский храм, по мнению властей, не должен был главенствовать в застройке польского города и служить напоминанием об имперском периоде. Сносились в первую очередь церкви, занимавшие важное градостроительное положение в центрах городов, а скромные кладбищенские или периферийные храмы могли сохраниться (Варшава, Плоцк, Сосновец) или даже отстраиваться вновь (Станиславово)[6]. Значительно меньше гонения затронули области Западной Украины и Белоруссии. Напр., в западно-белорусских землях, уже в 1920-е – 1930-е гг., одновременно с процессом массового разрушения церквей в Центральной Польше, было сооружено несколько православных храмов, преимущественно в формах неоклассицизма, из которых самым замечательным стал Покровский собор в Барановичах (1924–1931 гг., архитектор К. Ольминский)[7].
---
Особенно показательным примером положения Церкви в Польше является судьба православных приходов Варшавы. В 1910-е гг. здесь начитывалось приблизительно 49 православных церквей[8].: многие русские не жили здесь постоянно. Многие воинские, госпитальные, домовые и др. храмы изначально имели временный характер, открывались и закрывались, перемещались вместе с изменением дислокации части. В 1913 г. гражданское русское население Варшавы составило 36000 человек, проживавших в основном в фешенебельных южных районах города и в предместье «Прага» на правом берегу Вислы[9]. За счет массовой эмиграции русских (военных, чиновников, купцов и др.) перед вступлением в него немцев (5 августа 1915 г.) оно значительно уменьшилось (в 1919 г. – 3245 человек).
Под этим предлогом в Варшаве были уничтожены или перестроены в костелы три собора; три приходские, две дворцовые, две крестовые архиерейские, две кладбищенские церкви, в том числе на уничтоженном впоследствии военно-гарнизонном кладбище в Повонзках, четыре при учебных и шесть при благотворительных и лечебных учреждениях, две тюремных церкви и более 20 военных церквей. В 1923–1927 гг. арх. О. Сосновским был перестроен в гарнизонный костел Божией Матери старый Троицкий кафедральный собор, до 1837 г. – костел пиаров. В те же годы превратились в костелы специально строившиеся как православные храмы собор св. Александра Невского в Александровской цитадели (1834–1835), церкви во имя св. Ольги (1867) (ныне польско-католический костел Св. Духа) и иконы Божией Матери «Нечаянная Радость» (1900–1902, Й. Дзеконьский) при госпитале Младенца Иисуса (потом снесена). Церковь во имя святых Петра и Павла (1902–1904) при Кексгольмском полку в 1921 г. стала гарнизонной лютеранской кирхой, в 1931–1934 гг. ее перестроили с уничтожением элементов русской национальной архитектуры. Вскоре после 1919 г. были разрушены величественная трехпрестольная церковь св. Арх. Михаила (1892–1897) при лейб-гвардии в Литовском полку на Уяздовской аллее из-за ее слишком русского характера в духе узорочья XVII в. (на этом месте был сооружен танцевальный зал), св. Ольги (1901–1906) – также «в русском стиле XVII в.» при Гродненском гусарском полку и преп. Мартиниана (1903–1906, арх. Л.Н. Бенуа, стр. П.А. Феддерс) при 1-м Уланском полку в Лазенках с чертами новгородского и московского зодчества[10]. Церковь св. Татианы (1892–1899, арх. В.Н. Покровский) в здании 1-й мужской гимназии на месте захоронения царя Василия Шуйского была полностью перестроена вместе с самим зданием в 1924–1930 гг. арх. М.С. Лялевичем в стиле неоклассицизма прежнего дворца Сташица вместо русского стиля[11]. Интересно, что сам архитектор был эмигрантом из Санкт-Петербурга, где он учился в университете, а затем окончил Академию художеств с золотой медалью (1901 г.). Перед переездом в Варшаву Лялевич в 1917–1918 гг. возглавлял Петроградское общество архитекторов[12].
Крупнейшей утратой, несомненно, является уничтожение в те же годы памятника мирового значения и центра русской жизни в Варшаве – Александро-Невского собора на Саксонской площади. История его существования была короткой. В конце XIX в. на 43000 русских варшавян приходилось четыре храма, из которых только Марие-Магдалининская на Праге имела «наружный вид Православной церкви». Инициатором постройки собора, который «свидетельствовал бы своим наружным видом и внутренним содержанием о величии господствующей Церкви в Русском Государстве», стал генерал-губернатор Привисленского края и командующий войсками Варшавского военного округа И. В. Ромейко-Гурко, возглавивший в 1893 г. Строительный комитет. Возведение собора он связывал также со столетием «прекращения обид западно-русскому народу» [1793–1893] и с памятью русских людей, «кровью которых облита Варшава... благодаря политической и религиозной ненависти к России».
----
После обретения Польшей независимости одним из первых дел новой власти стало определение судьбы собора. В 1918–1920 гг. в периодике развернулась дискуссия на эту тему. Наряду с резкими выступления за уничтожение храма – прежде всего, в связи с русскостью его форм, раздавались голоса за переоборудование его в виде музея – “мартиролога польского народа” или этнографического; гарнизонного костела в национальных польских барочных формах (проекты Ст. Шиллера, Ст. Ноаковского): аргументом выступило то, что даже турки не снесли Св. Софию, и в Иерусалиме стоит бывший византийский храм – мечеть Омара. Дело, тем не менее, шло к печальному исходу, хотя решением сейма от 2 июля 1920 «в связи с экономическими трудностями» было отложено. Но политизированная часть общества, подогретая успехами в войне с Советской Россией, призывала каждого поляка не остаться в стороне от «общего дела».
Так, «Газета Варшавска» писала: «Уничтожив храм, тем самым мы докажем свое превосходство над Россией, свою победу над нею». В качестве аргумента выступала необходимость увеличения территории скверов или, напротив, проведения на площади парадов; и даже то, что вид куполов и колокольни собора мог вдохновить большевиков на штурм Варшавы.
Собор был обречен, однако для его разрушения пришлось совершить в общей сложности 14800 взрывов. Только в 1926 г. площадь окончательно опустела. Незначительные фрагменты отделки были перевезены на восток и использованы в отделке Покровской церкви в Барановичах, а также нижней церкви Митрополичьего собора на Праге и усыпальницы маршала Пилсудского в Кракове (яшмовые колонны, подаренные императором Николаем II)[16]. Финским кирпичом замостили тротуары.
В эти годы продолжали действовать лишь три православных храма, которые стали главными местами молитвы русских эмигрантов[17].
----
События Первой мировой войны и последующих лет трагически отразились на судьбе кладбища и прихода. После эвакуации служба в церквях остановилась, кладбище вплоть до конца 1920-х гг. подвергалось разграблению (пока в 1928 г. инженером Ан. Коваленко не было спроектировано и в 1932 г. установлено железобетонное ограждение). В 1916 г. была задумана и в 1919 г. произошла передача католикам Владимирской церкви. Она вновь стала костелом св. Лаврентия, причем православному приходу св. Иоанна достались лишь три маленьких иконы. С 1919 г. по 1923 г. осуществлялась перестройка церкви по проекту арх. Оскара Сосновского. Она стала памятником событий 1831 г., но уже в польской интерпретации[21]. Власти ограничивали деятельность прихода св. Иоанна, неоднократно пытались уничтожить кладбище – например, разбить на его территории парк Свободы имени генерала Ю. Совинского, погибшего во время мятежа 1831 г. или устроить на его месте Еврейское кладбище.
Планы разрушения кладбища осуществились лишь частично. В 1932 г. Варшавский городской магистрат дал согласие на эксгумацию останков похороненных у бывшей Владимирской церкви православных, большей частью офицеров. Но разрешено было перенести только 56 из около 250 могил (преимущественно лишь надгробий) известных русских деятелей, в том числе генералов – президента Варшавы С.И.Старынкевича, внесшего очень значительный вклад в благоустройство города, военного историка А.К. Пузыревского, варшавского обер-полицмейстера и председателя дирекции Варшавских театров С. Муханова, писателя П.К. Щебальского, профессора Варшавского университета А.Л. Блока – отца поэта (две последние могилы не сохранились). Еще раньше перезахоронили останки умершего в 1842 г. русского генерала А.З. Муравьева, которые поляки почитали как останки Совинского, пока 7 ноября 1930 г. не было произведено вскрытие могилы. В дальнейшем при нивелировании уничтожили все захоронения, остававшиеся у бывшей Владимирской церкви.
В 1930-х гг. на кладбище появилось значительное число могил русских эмигрантов. Сохранились захоронения литераторов М. Арцыбашева[22] и Д. Философова, географа, директора Русской гимназии И.Голубовского, богослова о. Г. Клингера[23], радиотехника Д.Сокольцова, инженеров В.Орловского и Н.Жибуртовича, прима-балерины А.Забойкиной, арх. К. и Н.Кокосовых и др.
----
В межвоенные годы русским считался приход Пресвятой Троицы на Подвальной ул., д. 5 – старейший православный приход в городе, начало которому в XVIII в. положили греческие купцы. По требованию королевской власти, церковь не должна была иметь фасад по красной линии улицы, поэтому ее соорудили во дворе. Нынешнее церковное здание было построено в 1818 г. по проекту арх. Я. Кубицкого и перестроено после польского восстания в 1832 г. Храм являлся третьим приходом в Варшаве, просуществовавшим до немецкой оккупации, хотя имеются сведения о передаче его в межвоенные годы (видимо, временной) греко-католикам. Во время Варшавского восстания 1944 г. он был разрушен. В 1947 г. власти предложили вернуть уцелевший приходский дом, однако внутренние нестроения в Польской Православной Церкви не позволили положительно решить этот вопрос. В 2002 г. здание возвращено Варшавскому православному благочинию и церковь вновь освящена.
В 1920-е – 1930-е гг. Варшава стала центром событий, в целом печальных для судеб Православия и русских в Польше. Репатриация в Польше коснулась прежде всего украинского и белорусского населения, составившего 65% из 1100000 вернувшихся жителей. Значительную часть населения из России составили части армии Бредова, добровольно перешедшие на сторону противника красноармейцы[26]. В ходе реэвакуации в Польшу вернулись некоторые священнослужители, к концу года в Варшаве был создан Церковный Совет. При Варшавском университете возникла Студия Православного Богословия (Богословский факультет). Постепенно стали выходить в свет периодические издания: еженедельники «В ограде церковной» («В ограде Церкви») и «Воскресное чтение», «Вестник Православной Митрополии в Польше».
Но русские беженцы, многие из которых имели польские корни (напр., кн. Л.В. Лыщинский-Троекуров, М.П. Арцыбашев), находились в неблагоприятном положении даже в Варшаве. Это объяснялось антирусскими настроениями в обществе и властных структурах, экономическим кризисом 1920-х гг., стремлением польского правительства наладить связи с СССР и ограничить деятельность и без того маломощных эмигрантских организаций[27], среди которых выделялся лишь Русский эвакуационный комитет (преобразован из комитета Б.В. Савинкова 15 декабря 1921 г.). В церковной жизни русские эмигранты также не были заметны в сравнении с представителями местного духовенства.
В августе 1921 г. здесь по инициативе Православного Церковного Совета должен был состояться Съезд представителей православных приходов в Польше, но против выступил епископ Кременецкий Дионисий (Валединский), выходец из семьи потомственных священнослужителей г. Мурома, выпускник Казанской духовной академии. Вопросы о правовом положении Православной Церкви в Польше, об организации церковно-общественных органов и приходов, о средствах Православной Церкви он счел на тот момент нерешаемыми. Напечатанное в газетах обращение епископа Дионисия обратило на себя внимание польского правительства. Министр исповеданий М. Ратай предложил ему подготовить организацию Высшего Управления Православной Церкви в Польше с перспективой автокефалии. Управление образовали столь же благонадежный для властей архиерей – приехавший в июле-августе 1921 г. из Италии архиепископ, бывший Минский, Георгий (Ярошевский), а также епископ Пантелеимон (Рожновский). Старейший по хиротонии архиепископ Георгий указом Синода Московской Патриархии от 15-28 сентября 1921 г. получил разрешение временно управлять епархией. 24 января 1922 г. он созвал в Варшаве Собор вышеупомянутых епископов, на котором были приняты «Временные Правила об отношении Церкви к Государству». Не случайно менее чем через неделю они были изданы правительством: правила утверждали фактическую автокефалию и подчинение Церкви светской власти[28].
Святейший Патриарх Тихон указывал на преждевременность принятия решения об автокефалии. Действительно, русское меньшинство, прежде всего эмигрантское, не было готово к церковному разрыву с Родиной. Однако в июне 1922 г. был узаконен новый порядок управления вне Московской Патриархии: польские власти считали православных украинцев и белорусов обрусевшими поляками и стремились отделить их от Матери-Церкви. В 1923–1924 гг. противники такого решения: архиепископ Елевферий, секретарь Литовского Епархиального Совета и и.о. ректора Духовной Семинарии В.В. Богданович – были освобождены от должностей, первый из них отправлен в Литву; епископы Сергий (Королев) и Владимир (Тихоницкий) также высланы из Польши в Чехословакию, епископ Пантелеимон (Рожновский) отправлен в Мелецкий монастырь на покой (протестуя против высылки, он называл себя родовитым поляком). Извне активным противником автокефалии выступил митр. Антоний (Храповицкий). Особенно велика была роль в противостоянии автокефалии и полонизации мирянина В.В. Богдановича (1878–1939, расстрелян органами НКВД)[29], сына священника, выпускника Киевской Духовной академии, члена Всероссийского Собора, ответственного редактора «Литовских Епархиальных Ведомостей». Из Рязани в 1919 г. он вернулся в Вильно. С 1924 до 1936 гг. Богданович был псаломщиком единственного не признавшего автокефалию прихода в Вильне. С 1922 г. Богданович, будучи сенатором, получил  известность среди православных не только в Польше, отстаивая права русских и белорусов. Он добивался получения польского гражданства для многих русских и тем спас их от высылки в СССР. В ответ на протестный меморандум заграничного духовенства Синод Православной Церкви в Польше постановил «не считать себя находящимися в братском общении с заграничным русским эмигрантским епископатом».
8 февраля 1923 г. митрополит Георгий был убит нервнобольным архимандритом Смарагдом (Латышенковым), бывшим ректором Холмской Духовной семинарии, желавшим отомстить ему таким образом за церковный раскол. Явившись в 5 часов вечера на прием, он после длительной беседы выхватил револьвер и несколькими выстрелами убил митрополита со словами: «Вот тебе, палач Православия!» Митрополита похоронили в нижней церкви Вольского кладбища, его надгробием стал центральный мраморный аналой. Вскоре на Соборе епископов Православной Церкви в Польше митрополитом единогласно избрали архиепископа Дионисия. Его интронизация произошла 23 апреля 1923 г. в городе Кременце, на Волыни, а не в Варшаве. Большие осложнения в церковную жизнь, особенно на окраинах – «кресах», внес вопрос о введении нового стиля 12 апреля 1924 г. 16 августа 1924 г. было благословлено удовлетворять желания приходов придерживаться старого стиля.
13 ноября 1924 г. Константинопольский Патриарх Григорий VII, а не московская церковная власть, подписал томос о признании Православной Церкви в Польше автокефальной. 17 сентября 1925 г. в присутствии всего епископата Польши, представителей Вселенского Патриарха и Румынской Церкви, членов правительства, в храме св. Марии Магдалины состоялось его провозглашение с последующим вручением правительственных наград участникам события[30]. Патриарх свт. Тихон не мог согласиться с этим односторонним решением, принятым не на соборе Русской Церкви. 26 июня 1930 г. митрополит Сергий (Страгородский) в послании к митрополиту Дионисию указывал на незаконность автокефалии и призвал «не отрывать искусственно и насильственно Православной Паствы Вашей от ее векового союза с Церковью Русской», после чего связи с Русской Церковью были окончательно разорваны.
Варшава, в отличие от Гродно и Вильны, не стала центром противодействия этому решению. Как подчеркивает А.К. Свитич, высшая церковная иерархия использовала автокефалию для укрепления своих личных позиций.
Миряне же, и без того разобщенные, разбились на группы и направления, некоторые открыто пытались сделать Церковь орудием воинствующего национализма (украинского, в меньшей степени белорусского, а затем и польского)[31]. Особенно это проявилось в попытках украинизации и «размосковленья» Церкви (Волынский Епархиальный съезд осенью 1921 г., где при поддержке епископа Дионисия обсуждался вопрос об украинском богослужебном языке; Съезд православных мирян-украинцев по церковным делам 5-6 июня 1927 г. в Луцке, избравший Украинский церковный комитет; образование в Луцке «Товариства ім. митрополита Петра Могили» в 1931 г., демонстрация украинцев 10 сентября 1933 г. в Почаевской Лавре).
Альтернативой Луцкому съезду послужил епархиальный съезд в Почаеве (1927 г.), но его решения о запрещении украинизации не были утверждены митр. Дионисием. В течение всего периода Второй Речи Посполитой пророссийски настроенные круги противодействовали введению украинского языка в церковную жизнь, что воспринималось как проявление сепаратизма. Среди соответствующих организаций русских эмигрантов были как церковно-общественные («Православный церковный совет» в Варшаве во главе с Н. Серебренниковым), так и политические («Общество российских эмигрантов в Польше», «Русский комитет в Варшаве», эсеровская группа, образовавшаяся вокруг газеты «За Свободу», «Российское народное объединение»). Последние, как правило, в этом идеологическом противостоянии руководствовались скорее политическими соображениями, отождествляя единство церковное, во всех его проявлениях, с единством народным: единая Православная Церковь являлась для них гарантом целостности «триединого русского народа»[32]. Миряне занимали более радикальные позиции, чем священнослужители: так, М. Арцыбашев осуждал свт. патриарха Тихона за излишний, как ему казалось, сервилизм по отношению к большевикам.
В противовес автокефалии и национализму была выдвинута идея восстановления соборного и выборного начал (протопресвитер митрополичьей церкви на Праге о. Терентий Теодорович[33], сенатор В.В. Богданович, редактор Варшавской русской газеты «За Свободу», известный еще в России критик Д.В. Философов, сотрудники той же газеты, ведущий «Церковного отдела», А.К. Свитич (псевдоним Туберозов)[34]). Одним из немногих активных представителей русской церковной эмиграции являлся юрисконсульт Синода, бывший присяжный поверенный К.Н. Николаев (1884–1965), уроженец Киева и выпускник Киевского университета. В 1920 г. он эмигрировал в Польшу. Впоследствии он фактически руководил Особой Комиссией по организации судебной защиты святынь и церковного имущества. Варшавско-Холмская духовная Консистория, благодаря хорошим отношениям с властями, являлась единственной, которую миновал судебный иск об изъятии церковного имущества (всего было предъявлено 724 иска). Николаеву удалось опротестовать возможность Костела судебным порядком добиваться права собственности на спорные объекты[35]. Однако в 1931 г. он был выслан в Югославию. На 2-ом Всезарубежном Соборе 1938 г. он выступил с имевшими значительный резонанс докладами «Гонение на Православие в Польше» и «Положение Православной Церкви после войны», а также «Восточный обряд»[36]. Николаев также автор труда «Правовое положение Святой Автокефальной Православной Церкви в Польше» (Варшава: Синодальная типография, 1927).
Ряд лет на страницах периодики обсуждались вопросы восстановления церковной жизни. Удалось добиться Декрета Президента Польской Республики от 30 мая 1930 г. о созыве Поместного Собора. Украинский депутат Д. Палиев назвал министра исповеданий С. Червинского «Патриархом Православной Церкви» и указывал, что благодаря ему «мир протестует против преследования религии в Советах, а одновременно также против преследований Православной Церкви в Польше». «При хохоте безбожников в Москве и Киеве на развалинах церквей, здесь — в Польше, где Конституция гарантирует религиозные права населения, также разрушаются православные храмы под аккомпанемент громких восклицаний со стороны полицейских»[37]. Сенатор Богданович заявлял, что «фактически автокефальной церкви в Польше не существует. Есть лишь департамент исповеданий польского министерства». С другой стороны, православные депутаты Сейма из «Беспартийного блока сотрудничества с Правительством» активно поддерживали государственный курс.
29 июня 1930 г. состоялось открытие Предсоборного Собрания в зале заседаний Св. Синода. Вторая Сессия Предсоборного Собрания была созвана митрополитом Дионисием 13–14 мая 1935 г. Она совпала со смертью первого маршала Польши Иосифа Пилсудского. Открывая заседание, митрополит Дионисий произнес: «На Польское государство обрушился тяжелый удар: умер Великий Вождь народа и строитель Польского Государства. Глубоко этим потрясенные, мы вознесли молитвы об упокоении души Великого Умершего. Почтив его память, мы должны считать нашей задачей ведение нашей работы согласно его указаниям». Рассматривались вопросы о насильственном преподавании в школах Закона Божьего на польском языке, об украинизации Церкви (проф. А.И. Лотоцкий, магистр богословия М.П. Кобрин[38], князь Л.В. Лыщинский-Троекуров[39], протопресвитер Терентий Теодорович, доктор М. Пирогов и генеральный секретарь Предсоборного Собрания Б.Н. Лелявский[40]), о церковно-славянском языке, который протопресвитером Т. Теодоровичем был назван символом единства Церкви для православных славян. Затем Генеральный Секретарь Предсоборного Собрания Б.Н. Лелявский высказался об управлении церковными имуществами и назначении и перемещении духовенства по службе. В ответ митрополит Дионисий заявил, что административные власти имеют право требовать перемещений духовенства, а для введения в жизнь Церкви соборных начал нет условий. «Неизменно следуя указаниям умершего гениального Вождя Народа, мы приложили все усилия к тому, чтобы наша работа преследовала одну цель — благо Государства и нашей Святой Православной Церкви», – отчетливо расставил он приоритеты. В дальнейшем ни разу не были созваны заседания Комиссий,а дело устройства Православной Церкви перешло к «Смешанной Комиссии» из представителей Высшей Церковной иерархии и Польского Правительства.
«Высшая Церковная иерархия окончательно утратила свою независимость даже в вопросах церковно-канонического характера, отрешилась от внутренней свободы Церкви, а когда она — Высшая иерархия пыталась, было, робко сохранить остатки этой независимости, то Правительство перешло уже к прямому действию»[41]. Дискриминационный характер носили регулировавшие положение Православной Церкви в Польше акты – Декрет президента «Об отношении государства к Польской Автокефальной Православной Церкви» и «Внутренний статут Польской Автокефальной православной Церкви» от 18 ноября 1938 г. и Закон об урегулировании правового положения имущества Православной Церкви от 23 июня 1939 г.[42]. Еще более интенсивно шел процесс разрушения Православных святынь на «кресах», особенно в Люблинском воеводстве, весной-летом 1938 г. по инициативе военных властей (108 разрушенных церквей к июлю 1938 г.)[43]. Но даже в 1939 г., перед Второй мировой войной, согласно официальной статистике Православная Церковь в Польше имела пять епархий с 4160000 верующих, из которых 211000 в Варшавско-Холмской области, 1475 православных приходов, 2500 церквей и часовен.
В условиях угрозы существованию Православной Церкви 19 ноября 1938 года был опубликован декрет президента Республики «Об отношении государства к Польской Автокефальной Православной Церкви», а 10 декабря того же года – распоряжение Совета Министров о признании предложенного Церковью Внутреннего Статута Автокефальной Церкви в Польше. Придав определенную стабильность положению Церкви, он предусматривал широкие возможности государства для административного вмешательства в Ее дела, ополячивания и окатоличивания[44]. С началом 2-й мировой войны целый ряд православных деятелей были интернированы в лагерь «Береза-Картузская» (В.В. Богданович, М.П. Кобрин, кн. Л.В. Лыщинский-Троекуров).
---
Судьба православного населения в межвоенной Польше являет собой печальный пример. Свитич точно заметил, что «Польская Церковь стала объектом для всевозможных экспериментов не только со стороны правительственной власти, но даже и отдельных национальных меньшинств»[45].  Не сумев достигнуть консолидации, раздираемая подогреваемыми извне и, по сути, мнимыми национальными противоречиями (напр., кампания по «размосковлению» Церкви), она оказалась неспособной противостоять курсу тогдашних польских властей на притеснение и полонизацию Православия. Самым ярким и трагическим примером этого является судьба православных храмов в Польше, которые могли стать, но не стали центрами новообразованных общин. Массовое разрушение церквей не вызвало никакого серьезного общественного резонанса в мире и не вызвало противостояния прежде всего самой церковной власти межвоенной Польши. Как этнические русские, так и украинцы-эмигранты, по преимуществу придерживавшиеся до 1917 г. правых, националистических имперских позиций (напр., еп. Алексий (Громадский)), оказавшись в руководстве Польской Церкви, стали вольными или невольными проводниками антицерковной политики власти. Присутствовал и материальный фактор привлечения церковных властей на сторону государства. Лишь только среди мирян (преимущественно выходцев из среды сельского духовенства и выпускников духовных школ) можно было встретить протесты по поводу разрушения храмов и гонений на православных, но в сравнении с огромным числом православных в Польше их нельзя считать чем-либо весомым. Возможно, одной из причин явилось чрезвычайно малое в процентном отношении количество православной интеллигенции в сравнении с крестьянством.
Напрашивается аналогия между положением Православной Церкви в СССР и Польше: опыт государственной антицерковной политики вырабатывался параллельно в двух странах. Нельзя исключать того, что советские власти учли печальный опыт безмолвия православного народа в своем чудовищном эксперименте по храморазрушению и искоренению православной веры в Советской России. В советской атеистической литературе встречаются неубедительные попытки найти их отличия: «У нас ликвидация домов культа вызвана социальным переустройством жизни, а там это закрытие есть самое настоящее гонение на веру и насилие воинствующего католицизма и эксплуататорской государственной власти над желанием инаковерующего национального меньшинства»[46]. Советская власть единственный раз за свою историю выступила даже как защитница свобод православных верующих – естественно, не в своей стране[47]. Более всего характер гонений на Церковь в Польше напоминал хрущевскую эпоху в СССР – массовое закрытие храмов при соответствующей идеологической кампании и незначительное число личных репрессий против православных. Кроме того, польские власти продемонстрировали образец «воспитания» духовенства в нужном для них духе (более удачный для власти опыт, чем поддержка большевиками обновленцев). Попытки представителей православного населения, незначительной частью которого в Польше являлась русская эмиграция, воспрепятствовать этим процессам, оказались бесплодными.
Tags: Беларусь, Польша, Россия, СССР, Украина, государство, насилие, общество, революция, репрессии, христианство, церковь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments