elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Каганский В.Л. (1)

http://istorex.ru/page/kaganskiy_vl_geograficheskaya_ekspertiza__prezhde_vsego_ekspertiza_samikh_prostranstvennikh_predstavleniy_i_ponyatiy
— Я начну с того, что называется «возвращение имен». Первую книгу под названием «Географическая экспертиза»[3] написал сибирский географ Кирилл Петрович Космачёв (1921–1988). Она несет отпечаток времени, когда история Сибири была историей ее русского освоения. Я был с ним немного знаком, мы долго беседовали на конференции в 1987 в Калинине (там нечего было есть вообще — кроме яиц, плохого хлеба и плохой водки). Он считал, что главное, чем должна заниматься экспертиза — экспертиза понятий и концепций. Для него это было принципиально. Я приведу пример. Понятно, что история Сибири воспринималась как история русского освоения. Космачёв долго занимался исторической географией сельского хозяйства Восточной Сибири. У историков и географов было одинаковое представление, что в суровых условиях природные ограничения регламентируют хозяйственную деятельность. В Сибири в это время уже была собственная ландшафтная школа. Если упростить, Космачёв брал карту природных ландшафтов и смотрел: совпадает ли география старого сельского хозяйства с ландшафтной основой, приурочено ли сельское хозяйство к лучшим в природном отношении землям. Нет, не совпадает! Пробует и так, и этак — не совпадает и всё. И он сделал такой ход: никто не оспаривает зависимости от природных условий, но представление о том, что сельское хозяйство просто копирует, воспроизводит природную дифференциацию, в данном случае не проходит. Главный один параметр: там, где июньские заморозки — не идут зерновые. Вот такой замечательный ход.
Еще пример. Ольга Трапезникова, ландшафтовед-полевик, занимается исторической географией сельского хозяйства — для нее это агрогеосистемы. Она, не зная Космачёва, проводит те же самые рассуждения о суровых природных условиях, и знает, что должны осваиваться лучшие земли, особенно на Севере. Эта стандартная модель не проходит. Космачёв занимался Сибирью, Трапезникова — Европейской частью. Ей понадобилось много лет, чтобы разобраться. Чрезвычайно важен транспортный фактор. Осваивались не лучшие земли, но при прочих равных — земли, ближайшие к селениям, становились лучшими. Раз они близко, то можно было вывозить навоз. И старое сельское хозяйство за счёт большой дисперсности расселения — на Севере маленькие деревни — было успешно.
И оказалось, Ольга, сама не заметив, разрешила важный историко-географический парадокс. Почему на Севере была выше урожайность? За счёт того, что поля были очень близко, а деревни имели много скота, и уровень внесения навоза был намного выше, чем на Юге. Кстати на территории СССР самые высокие урожаи были в Калининградской области — за счет мелиорации. Выше, чем на Кубани, а кубометр кубанского чернозема до сих пор в Париже — эталон природного плодородия.

— То есть в Калининградской области урожайность была выше, чем на Кубани?
— Да. Это зерновых — 40 и выше.
— А за счет чего?
— Там за несколько столетий сложилась система подземного дренажа —керамические трубы. 40 тысяч километров! Но система не продержалась. Когда немцев выгнали, сельское хозяйство там закончилось.
— Но после войны еще были урожаи?
— Пока система работала. Потом всё рухнуло с понятными последствиями. Это такие локальные сюжеты аграрной истории. В некотором смысле история России и есть история сельского хозяйства. Кроме того, Север был богат. Я еще застал в 1970-е стариков, и они говорили: «Раньше нам зимой из Швеции на оленях коньяк возили, табак, кофе и ножи».
— В какой это области?
— Карелия и Мурманск — это были кофейные губернии. Тогда же на Русском Севере была торговая мера жемчуга — короб — 1 пуд (16 кг). Короб был из бересты, потому что специально обработанная береста очень долго держит его влажность. Эти технологии и сейчас возрождаются. И оказывается, что ни в чем лучше бересты до сих пор жемчуг держать нельзя. Я встретил в Иркутской области семью, специализирующуюся на производстве коробов для хранения жемчуга, которые они продают в Китай. Это патриархальная семья, 10 детей. Работают и дети. Всего двадцать человек, уже довольно состоятельные. Они возродили промысел. Опыт показал, что жемчуг может лежать минимум 15 лет, а то и двести. Поэтому у них заказов на всю оставшуюся жизнь семьи. Они, конечно, не светятся, потому что понятно, что произойдет… Это тоже история с географией.
Если переходить к моим собственным работам, то есть старый тезис, что история всегда сплетена с географией. Мне он, правда, был всегда непонятен, потому что географические и исторические понятия разные, основаны на разных интуициях и способах работы. Ну, что понятия? Понятия меняются. Географические навыки радикально иные… Историк работает с текстами и для него проблема — координация, соотнесение, контаминация, генерализация многих текстов. Кстати, в «Ремесле историка» Блок об этом не пишет. Я читал эту книгу с большим интересом, и мне показалось, что о ремесле там как раз ничего и нет. А географы работают с пространством, обладают пространственной интуицией, которую они каким-то образом выражают, хотя и не всегда удачно. Но в основе опыт пространственной интуиции и составления / чтения карт. История, понятно, это герменевтика, тогда география — картографическая герменевтика ландшафта.
Хотя, что будет завтра — я не знаю, потому что радикально изменились географические карты. Работа картографа напоминала работу хирурга, который не обсуждал критерии, по которым он ведет ножом — просто резал. Соответственно картограф просто вел линию рукой буквально. А сейчас нажимает на кнопки — геоинформационная система предлагает варианты, и только выбор. Буквально разные мозги — задействованы разные отделы мозга. Поэтому смена поколений проходит резко. Увеличивается формальная точность, но в этих картах чего-то нет — смысла? Если пользоваться морфологическими категориями формы и фигуры, то старые карты и старые картографы (хотя они тоже этого не писали, говорили иными словами) давали форму. И карта была представлением знаний. Сейчас же это фигура, конфигурация точек — представление данных. Это совершенно другая ситуация. Это проблема смены поколений. Но в картографии эта традиция держалась и была очень важна. Я сам составлял карты, много карт сельского хозяйства. Ты ведешь линию рукой, укладываешь ее (термин кухонной методологии картографов) — согласуешь с формой ландшафта. «Ручная» картография – уходящая субкультура… История и география — совершенно разные интуиции.
Что вообще дает категория ландшафта, если работать с ней? Она дает нетривиальную оптику. В чем состоит эта оптика? Во-первых, это оптика сплошности. В любом месте есть ландшафт, он дает информацию о том, как там происходили исторические события, он дает оптику связности пространств и представление о закономерности.
Историко-географ Рассказов делал нечто, что очевидно для крупного географа, а историка пугает. Мы говорим, что Пугачевское восстание проходило в Поволжье, считая, что в той реальности была некая осмысленная целостность — «Поволжье». А была ли она? Эти районы «плывут». В этом смысле наше современное представление о России предельно схематизировано. Кто-то когда-то выделил Восточную Сибирь и Западную Сибирь — орографически и по бассейнам рек; историческая и культурная целостность этих гигантских массивов не выяснялась. П. П. Семёнов-Тян-Шанский «сделал» их экономическими районами. У Репина на «Заседании Государственного совета» не так много лиц, на которых глаз останавливается, и он (П. П. Семёнов-Тян-Шанский) там — умудренный старец. Хотя был подвижен и физически силен, ездил верхом, как все путешественники тогда; коллеги многое утратили от того, что не ездят верхом. Ведь это совсем другое представление о мире. Семёнов-Тян-Шанский «придумал» Поволжье. Это было понятно — по Волге пошли пароходы, росло товарное земледелие. Но мы не знаем, в каком смысле этот район реально существует / существовал. Это скорее штамп. В этом и проблема. Потому что это важно не только для описания, но и для понимания — где происходили события. Никаких вечных районов нет, и стран и государств тем более. Важнее, что большую часть известной истории никаких больших реальных интегрированных районов вообще не было. Сибирь названа извне — это понятно, но вот была ли она регионом «для себя»? Это общее место истории и географии совершенно не проработано.
Возвращаясь к теме границ. Меня еще в школе удивляла карта в учебнике — «Русские княжества времен татаро-монгольского ига» — она и сейчас такая. Что мы видим? Закрашенные одним цветом княжества, между которыми есть слабые границы. А на юго-востоке — жирная линия, обозначенная в легенде (расшифровка условных знаков) граница русских княжеств. Когда я занимался границами, я посмотрел — здесь всё непонятно. Границы княжеств между собой понятны. Хотя мы должны взять в расчет, что на местности ничего подобного не было, и всё представление о государстве — четко обрубленные кусочки, четкие линейные границы — это только с XVIII в. Европы, да и то не везде, на севере Скандинавии, например, не было. С кем граничили русские княжества? С Золотой Ордой? Но они же были ее частью. Значит, границы быть не может. Это тот случай, когда географическая карта, имеющая статус документа, создает («впаривает») некую конструкцию. Была Золотая Орда, русские платили дань (и не только русские), но была какая-то граница. Теоретическая география может такие сюжеты обсуждать. А это представление очень мощное, большое и важное. Но ведь не было ничего подобного! По правилам картографии надо было рисовать империю Чингисхана, используя разные границы. Границы на западе были совершенно четкие. А где кончались границы на севере и были ли они? Статусы подвластных территорий, как допустим, если бы мы изобразили советскую империю: СССР одним цветом, а остальное другим.
Tags: Владимир Каганский, Россия, география, государство, границы, интервью, история, наука, экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments