elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Император Николай II в восприятии русской аристократии. 1894-1914 гг.(1)

http://istorja.ru/articles.html/russia/nicholas-ii-in-perception-of-russian-aristocracy-1894-1914/
В отличие от предшествующих царствований правление Николая II стало первым, при котором критика и уничижительные высказывания в адрес монарха в среде высших кругов приобрели публичный характер. Позднее, в 1915 - 1917 гг, дело дойдет до прямых личных высказываний в адрес императорской четы. Княгиня Е. А. Нарышкина отметила в своих дневниках (14 января 1917 г.) следующий, например, характерный эпизод: "Была у императрицы. Ей лучше, и она спокойнее; на приеме было много народу.Балашев 80 написал ей тридцать страниц всевозможных, по ее словам, дерзостей: "Vous vous croyez une Marie Therese,mais vous vous trompez.Vous devez ne vous occuper que des enfants et des meres (Вы себя вообразили Марией-Терезией, но Вы ошибаетесь.Вам надлежит заниматься только детьми и матерями)". От имени Государя Фредерикс сделал ему выговор"81.

Другой подобный эпизод приводит в своем исследовании Р. С. Уортман. Даже обстановка романовских торжеств в мае 1913 г. не помешала предводителю костромского дворянства Зузину публично обратиться к Николаю II с провокационной речью, шокировавшей императора и императрицу: "Содержание речи не получило огласки, но она, несомненно, была оппозиционной по духу. Царь ответил кратко: "Вы кончили?". Церемония возобновилась: были поднесены хлеб-соль и икона. Однако атмосфера оставалась напряженной. Александра беседовала только с супругой губернатора, выказывала пренебрежение к Зузину и оставалась замкнутой и встревоженной"82.

В своем дневнике непосредственно накануне падения монархии (21 января 1917 г.) княгиня Нарышкина так оценит настроения аристократического и придворного общества: "Грустные мысли: императрицу ненавидят. Думаю, что опасность придет с той стороны, откуда не ожидают: от Михаила. Его жена - очень интеллигентна, никаких сдержек интеллигентской среды. Она уже проникла к Марии Павловне. В театре ее ложа полна великих князей, сговорятся вместе с М... Добьется быть принятой императрицей-матерью и императором. Чувствую, что они составляют заговор. Бедный Миша будет в него вовлечен, вопреки себе, будет сперва регентом, потом императором. Достигнут всего"83.

Императорская чета сталкивалась с оскорбительными действиями аристократии не только в случае резких заявлений политического свойства. Определенное отчуждение проявлялось и на другом уровне, личных, непубличных контактов. Характерна в этом смысле, например, ситуация, описанная княжной Софьей Васильчиковой в письмах своему жениху князю А. Щербатову (январь - февраль 1905 г.): "Оказывается, эту зиму императрица Александра Федоровна решила устроить дежурства при себе из городских фрейлин, которых она сама будет выбирать. Дело началось с м-ль Буксгевден, которая только что свое дежурство кончила, и теперь, оказывается, императрица выбрала меня, и княгиня Голицына (гофмейстерина) послала за мама, чтобы это ей объявить и сказать, что я должна сейчас же переезжать в Царское во дворец на шесть недель. Представь себе мой ужас - да и нас всех! Оказывается, мои обязанности заключаются в следующем - кататься и гулять с императрицей, ездить с ней по разным учреждениям, присутствовать на всех представлениях и приемах, присутствовать на уроках старших девочек, завтракать с Их Величествами и иногда обедать и вообще быть всегда начеку и ждать, когда и куда меня потребуют во всякое время дня. Императрица сказала: "Elle doit apporter d'ouvrage et d'occupations avec elle, parceque elle sera souvent seule"84. Ты только подумай, как я ко всему этому подхожу, - и мое-то чувство! Я просто в ужасе и категорически объявила мама, что как она хочет, но я не могу! Папа менее категорично, но тоже заявил, что ему очень этого не хочется и нужно найти способ, чтобы отказаться, и в результате мама поехала к княгине Голицыной... Слава Богу - миновало!! Мама сейчас вернулась и говорит, что удалось отказаться, хотя это было очень трудно, потому что императрица, оказывается, ужасно этого хотела и рассчитывала на меня. Вероятно, я должна быть тронута и польщена ее желанием иметь меня при себе и тем, что она сказала княгине Голицыной: "Elle m'est depuis longtemps tres simpatique et je sens que с'est juste ce qu'il me faut! Nous avons fait de la musique et la peinture ensemble. Je compte sur elle pour dormer le ton aux autres jeunes filles qui viendront apres!"85... Все это очень лестно, не правда ли? Но я так рада, что не иду к ним. Это совсем не по моему характеру - какая я придворная?..." В завершении этой истории Васильчикова добавляет: "Вместо меня взяли во дворец Софью Раевскую на две недели - видно, уже срок сократили! Она, говорят, очень забавляется своей полной самостоятельностью, придворной каретой, тремя лакеями и т. д. А на нас, по-видимому, действительно сердиты - до смерти Сергея Александровича у Государя был целый ряд обедов, и весь город почти поочередно был приглашен, кроме папа и мама - им, конечно, решительно все равно, и папа продолжает, смеясь, говорить, что я испортила карьеру всему семейству... Положим, это, вероятно, было легкое нахальство с моей стороны, и в старину меня за такую вещь заточили бы в монастырь, но теперь не те времена, слава Богу - и раз все кричат о "свободе", то она и в этом должна быть!"86
Весьма показателен в данном случае не только сам отказ княжны Васильчковой в ответ на настоятельное желание императрицы, что, действительно, могло определяться личными причинами, но и реакция на это членов ее семьи. Все оказываются полностью на стороне дочери, а неудовольствие императорской четы воспринимается со смехом.

В отличие от большинства подданных Российской империи представители аристократии могли наблюдать самодержца и членов его семьи непосредственно, а не только во время официальных публичных церемоний. В связи с этим внешние ритуализированные формы восприятия образа монарха всегда корректировались в сознании непосредственным личным опытом. Наряду с достаточно многочисленными в правление Николая II публичными торжествами (коронация 1896 г., пасхальные торжества в Москве 1900 и 1903 гг., Саровские действа 1903 г., открытие Думы 1906 г., полтавские 1909 г., бородинские 1912 г., династические 1913 г. юбилеи, военные церемонии 1914 г.), где представители дворянства были представлены вместе с другими сословиями, аристократия по-прежнему воспринимала монарха через традиционные каналы коммуникации - придворные церемонии (а штат придворных чинов был значительно расширен в эту эпоху по сравнению с серединой XIX в.), а также частные визиты монарха в дома аристократов и частные приемы во дворце. На фоне европейских государств, где к началу XX в. утверждались стандарты буржуазного общества и затраты на придворные церемонии резко сокращались, послу Французской республики в С.-Петербурге Морису Палеологу российский императорский двор казался невероятно пышным. В июле 1914 г. он записывал в дневнике (речь идет об официальной встрече президента республики Р. Пуанкаре): "По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться. Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах. Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов - поток света и огня"87.

----
В условиях же начавшейся в 1914 г. мировой войны пышность дворцовых приемов и выходов сократили еще больше. Тот же Палеолог отмечал (21 ноября 1914 г.), что "Александровский дворец предстает передо мной в самом будничном виде: церемониал сведен к минимуму. Мою свиту составляют только Евреинов, камер-фурьер в обыкновенной форме и скороход в живописном костюме времен императрицы Елизаветы, в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями"97. Как следствие, традиционные средства коммуникации между монархом и аристократическим обществом разрушались, а очевидное стремление императорской четы к "самоизоляции" воспринималось крайне негативно. Другой очевидец, посол Великобритании в России в 1910 - 1917 гг. Джордж Бьюкенен отмечал, что несмотря на "старинный церемониал и традиционный этикет императорского двора", официальные церемонии носили формальный и утомительный характер, и даже приводил слова П. А Столыпина о порядках при дворе - "на этой галере" ("en cette galere"). Императорская же семья, по его словам, жила уединенно в Царском селе, выезжая в Петербург только по необходимости. Впечатления британского посла о российском императорском дворе остались противоречивыми: "Двор больше не принимал участия в светской жизни столицы, и пышные балы, которыми славился Зимний дворец, отошли в область предания. Время от времени, как, например, по случаю трехсотлетия дома Романовых, давались парадные спектакли в опере. Театр выглядел великолепно: партер представлял собой сплошную массу блестящих мундиров, а ложи были заполнены элегантно одетыми дамами, залитыми драгоценностями... За весь период моей службы в Петербурге Зимний дворец был открыт, помимо новогодних приемов и Крещенского водосвятия, только один раз.
Зимой 1913 - 1914 года главы посольств и видные представители русского общества были приглашены на представление "Парсифаля" в Эрмитажном театре, построенном императрицей Екатериной II. Это был во всех отношениях прекрасный спектакль, которым могла бы гордиться сама Екатерина Великая... Однако ужин, сервированный в Зимнем дворце в одном из антрактов, не оправдал тех ожиданий, которые возлагались на него наслушавшимися о великолепии подобных празднеств в прошлом. Ни с виду, ни с гастрономической точки зрения его нельзя было сравнить с парадными банкетами в Букингемском дворце"98. Тот же Палеолог записывал в октябре 1916 г.: "Изящная и симпатичная вдова, г-жа Нарышкина99, рассказывает мне о своей жизни в Царском Селе. "Статс-дама с портретом Их Величеств императриц", "дама ордена св. Екатерины", "Высокопревосходительство", она, несмотря на свои семьдесят четыре года, сохранила снисходительную и приветливую грацию и любит делиться воспоминаниями. Сегодня она настроена меланхолически: "Моя должность гофмейстерины совсем не отнимает у меня времени. Время от времени личная аудиенция, какая-нибудь интимная церемония - вот и все. Их Величества живут все более и более уединенно...""100
---
В то же время, он рассматривал эти костюмированные балы как первый шаг к возрождению допетровских московских традиций. Речь шла об уничтожении, в частности, современных придворных мундиров с заменою их боярскими одеждами московской эпохи. Есть свидетельства, что по приказу императора уже были выполнены эскизы костюмов, но его разубедили, ссылаясь на большие затраты 106. Хотя Николай II и Александра Федоровна больше не появлялись на публике в одеждах XVII в., портреты императора и императрицы в средневековых одеяниях часто печатались на протяжении последующего десятилетия. Уортман, в этой связи, справедливо отмечает, что для Николая II это переоблачение в одежды допетровской Руси было чем-то большим, чем просто маскарад. Эти переодевания, по мнению американского историка, бросали вызов нормам европеизированного императорского двора и "помещали царя и царицу в иной пространственно-временной континуум и эстетический универсум, далекий от петербургского общества"107.

В силу ряда причин, за время с начала царствования в 1894 г. до начала мировой войны в 1914 г. произошла очевидная эволюция в отношении императорской четы к придворным церемониям. Если до 1904 г. Николай II старался придерживаться традиции и поддерживать высокий статус российского двора пышными церемониями, балами, праздниками и приемами, то в следующее десятилетие возобладало желание к уединению, сокращению до минимума официальных церемоний. "Частное" в данном случае окончательно возобладало над "публичной" стороной жизни монарха. Семейный круг, небольшое число избранных приближенных, маленькие радости скрытой от глаз публики частной жизни - все это стало приоритетным в глазах императора и его жены. Тем самым аристократическое общество был поставлено перед фактом очевидной неготовности и нежелания Николая II и Александры Федоровны следовать привычным образцам публичного поведения монарха. Об опасности и неприемлемости для императора полного ухода в частную, семейную жизнь предупреждал императрицу Марию Федоровну граф Шереметев, сам достаточно критично относившийся к придворной жизни. Разговор с матерью Николая II он записал в своем дневнике (10 марта 1897 г.): "Я сказал, что помимо деловых отношений, есть и другие, и что в них-то вся суть - и всякому человеку свойственно общение, и что этим общением... и укрепляется жизнь, что спок[ойно] жить для себя и только - неестественно и вредно"108. Прекращение пышных дворцовых церемоний, приемов, балов и праздников лишило русскую аристократию привычной среды общения, а также места реализации своих служебных и репрезентативных амбиций. При этом не следует забывать, что императорский двор в течение всего XIX в. по-прежнему оставался одним из очагов формирования и распространения общественного мнения, местом формирования культурных запросов общества и политических интриг.
Эволюция двора в России, как и в европейских конституционных монархиях, определялась развитием важнейших социокультурных функций - удовлетворение частных потребностей монарха и его семьи, благотворительность, умеренное меценатство, репрезентативная функция, поддержание авторитета монархии, воздействие на воображение широкой публики. В этом смысле колебание предпочтений императора Николая II от увлечения пышными религиозными церемониями до стремления к замкнутой, частной жизни вызывало непонимание и недоумение. Не был ли императорский двор в России в последние годы существования монархии формальной фикцией, неким перечнем придворных чинов, не представлявшим собой реального социокультурного пространства?

Существовала и другая проблема в восприятии Николая II аристократическим обществом. Современники могли наблюдать некоторое опрощение образа монарха, понижение его до уровня простонародья. Современные биографы, несколько завороженные "воспитанностью" и "сдержанностью" Николая II, не всегда обращают внимание на элементы грубости, нарочитой "простоты" его поведения. Во многом это копировалось окружением царя и некоторыми придворными, что вызывало возмущение аристократов старой школы. Потомок крестоносцев и прирожденный аристократ, граф Ламздорф полагал, что источник грубости и беззастенчивости нового поколения следует искать в нравах и личном примере еще отца Николая II: "Наряду с подлинными качествами и добродетелями у Александра III были вкусы и замашки настоящей деревенщины... Вульгарные инстинкты, пошлые и грубые обычаи на верхних ступенях социальной лестницы получают всеобщее распространение и даже становятся своего рода плачевной модой..." (запись 27 ноября 1895 г.)109.
Николай II очевидно и в этом пытался походить на своего отца, правда, не так ярко и убедительно. Уже в начале нового царствования Ламздорф был несколько шокирован, как и другие сотрудники министерства иностранных дел, маргиналиями царя на получаемых документах ("ослы", "дураки" и т. п.). Вызывали недоумение в придворной среде и разного рода простонародные увлечения Николая II - от физической работы до катания по парку Царского Села в "мужицких пошевнях в одну лошадь"110. Об этих привычках императора вспоминала, в частности, княгиня Барятинская (жена императорского флигель-адъютанта князя Анатолия Барятинского). По ее словам, императорская чета предпочитала уединенную жизнь в Царском Селе, "...там император подолгу прогуливался в парке или копался в саду" и его " часто можно было увидеть с ружьем в руках, когда он занимался стрельбой по воронам". Также она отмечала, что "их величества нередко ездили по парку в простых санках, почти как крестьяне, и государь подчас лично управлял лошадьми"111. Князь Урусов рассказывает в своих записках, как однажды, прибыв в Петергоф для представления государю и проезжая по аллеям дворцового парка, увидел неожиданную для себя картину: "...на поляне, около дороги, в бороздах двух свежевспаханных узких полос земли, стояли два плуга,
запряженных парами: около них находилось несколько человек в военной форме и один штатский в пальто, суетливо объяснявший что-то...". Оказалось, что здесь предстояла проба в присутствии государя шараповских плугов. Однако из-за дождя государь так и не прибыл, и князь Урусов так и не стал свидетелем подобного занятия императора112. Генерал А. А. Мосолов, начальник канцелярии министра двора, подчеркивая, что Николай II "был гораздо тоньше и культурнее отца", также обратил внимание на формы некоего опрощения императора. Николай II надевал в домашней обстановке красные крестьянские рубахи и "даже дал их под мундир стрелкам императорской фамилии"113.
Стремление подчеркнуть свою "русскость", переодевание в псевдонародную одежду принимало порой гротескные формы. Одетый таким образом (в крестьянское платье) Николай II даже принимал доклады сановников. Граф И. И. Толстой вспоминал, как будучи в свое время министром просвещения в правительстве Витте, он был принят однажды государем, одетым в малиновую шелковую косоворотку, опоясанную ремешком: "Так как при этой рубашке государь не имел на себе никаких признаков офицерского звания, то есть никакого канта, ни погон, ни ордена, носил темные в складках суконные брюки и высокие сапоги, то имел общий вид русского зажиточного крестьянина у себя дома в жаркий день, когда сидят без поддевки. Должен сказать, что костюм этот очень шел к нему, хотя пока я к нему не привык, первое время он поражал меня"114. Как отмечал в своем дневнике граф Бобринский (19 марта 1911 г.), в таком же облачении Николай II принимал в Царскосельском Александровском дворце членов Археологической комиссии: "Государь был в малиновой стрелковой рубашке и казался очень доволен и весел"115. Князь Волконский был шокирован странной забавой, в которой принял участие император и его окружение: "Однажды я ужинал за столом, за которым ужинал государь. Было несколько великих князей из молодых. Я сидел рядом с принцессой Голштинской, родственницей английского королевского дома... После первого блюда началась обычная забава, которой в таких случаях предается молодежь. Полетели через стол хлебные шарики; сперва робко, исподтишка, потом все чаще, и перестрелка вовсю. Николай II не отставал от прочих..."116.
Некоторые формы поведения Николая II трудно было представить в действиях его предшественников. Оказываясь в военной среде, во время полковых банкетов император, например, демонстрировал своеобразную простоту манеры обращения. Он вел себя как товарищ по оружию с гвардейскими офицерами, с членами Свиты и даже рядовым составом. Выступали певцы с балалаечными оркестрами, пили вино, шутили. Николай разрешал даже солдатам вместе с офицерами подбрасывать его в воздух. Как заметил Уортман, в высшем обществе многие находили, что такое поведение не подобает императору117. Другую форму "опрощения" можно увидеть на фотографиях и кинохронике - император на яхте "Штандарт", часто с цесаревичем Алексеем в матросском костюме, пробующий матросскую пишу.

Неоднозначным было отношение аристократического общества к формам сакрализации власти в духе народного православия, принимаемого императорской четой основополагающим в своей религиозной практике. Своеобразные предпочтения императора в этой сфере были известны в обществе давно. Так полковник В. К. Олленгрэн, друг детства Николая II, мать которого была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, в своих воспоминаниях отмечал, что "в Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием... Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик..."118. Очевидно, что личное отношение к вере императора оставалось неизменным, но если в первые годы царствования проявление этой особенности не бросалось в глаза и не нарушало преобладающий светский характер деятельности императора, то примерно с 1900 г. действия Николая II в этой сфере стали носить публичный характер. Как можно предполагать, новые формы царской религиозности, основанные на архаической традиции допетровской Руси, должны были стать основой самостоятельной политики императора, его легитимации в глазах "простого" народа. В какой-то степени это был ответ новым вызовам времени, прежде всего подъему с конца 1890-х гг. протестного и оппозиционного движения. Николай II стал в публичных демонстрациях набожности искать единения с "простым" народом, испытывая, очевидно, мистические и исторические аллюзии. Периодические появления Николая II перед публикой то в образе московского царя, то набожного богомольца, то простого человека при сохранении одновременно всей системы бюрократического и придворного окружения придавали этому "сценарию", как отмечает Уортман, "характер фантазии и притворства"119.
Этот поиск императором и его женой особого типа религиозности, близкого, как они считали, к народному идеалу, вряд ли мог по большому счету импонировать аристократическому обществу. Государственный секретарь Половцов полагал, что убеждение Николая II в богоизбранности своей власти, в соответствии личной воли монарха велениям божественного промысла, что рано или поздно должно было обрести свою репрезентативную форму, определялось влиянием его окружения ("юного царя сбили с толку негодяи, как Сипягин, Мещерский и т. п."). В этой связи он саркастически заметил в своем дневнике: "В эпоху падения Римской империи то же самое делалось проще: императоров просто провозглашали богами!"120.
------
Эта демонстрация во время пасхальных недель в Москве 1900 и 1903 гг. близости царя к народу и "русской православной традиции" достаточно скептически была воспринята в аристократическом обществе. В исследованиях обычно обращается внимание на влияние определенной группы лиц в окружении императора (великий князь Сергей Александрович, генерал Богданович, граф Шереметев), которая, как считают, инициировала поиск новых форм "официального благочестия". В своем дневнике граф Шереметев, в частности, записал (9 - 11 апреля 1900 г.): "Пасха... Это событие - это исповедание - urbi et orbi - "иже чтет, да разумеет". В добрый час. Давно пора... От Дмитрия и Иры135 была телеграмма, что впечатление заутрени в В[еликий] Пяток - неизгладимое. Царь среди народа за Плащаницей. Слава Богу за все!.. Все, что пришлось слышать о пребывании радует и оживляет, особенно ночь в Кремле в В[еликий] Пяток. Государь с народом, заженная у крестьянина свеча, шествие и служба, дивное пение, колокольный звон..."136. В то же время, общее мнение придворных и аристократических кругов в этом вопросе было скорее негативным. Князь Голицын записал в дневнике (23 марта 1900 г.): "Что осталось от трехнедельного царского пребывания здесь? Ничего, кроме пушечных звуков, самого будничного патриотизма. Уже говорят, что Величествам так здесь понравилось, что они часто будут повторять эти приезды и что будущей зимой они приедут чуть не на целый месяц. Вряд ли это желательно..."137. Другой очевидец пасхальных торжеств в Москве, князь Сергей Михайлович Волконский138, исполнявший в 1899 - 1901 гг. должность директора императорских театров, вспоминал в этой связи: "Это было весной 1900 года. Тогда государь с императрицей проводили Страстную неделю и Пасху в Москве. Газеты проливали слезы умиления, "Московские ведомости" печатали статьи под заглавием "Царь посреди народа", в то время как в Петербурге известный ядовитостью своей рифмы поэт Владимир Мятлев писал:

В Москве столпотворенье
В Кремле мироваренье".

Он приводит также показательный разговор с великой княгиней Марией Александровной, сестрой императора Александра III и женой герцога Эдинбургского: "Долго беседовали о том, что делалось в России, в частности, о полосе официального ханжества, которое тогда выразилось в московском всенародном говении. "Всегда государи говели, никогда не считали нужным об этом кричать на перекрестках". И помню, как она тут же сокрушалась о том, до какой степени в России в этом отношении отуманены умы"139.
---
Фриз же обратил внимание на явное несоответствие Саровского старца тем представлениям о святости, которые существовали в это время в аристократическом обществе: "Серафим оказался не вполне удачным символом ценностей правящих кругов: он был простым иеромонахом, известным своими духовными подвигами - а не своим образованием, служебным положением или происхождением... Его аскетизм, "истинно-христианская подвижническая жизнь", прозорливость и пророчество создали контр-модель ценностям светских или даже церковных элит". В то же время, по мнению Фриза, роскошные торжества в Сарове представляли собой "грубую профанацию", так как знать не только прославляла Серафима, но и "как бы подменяла отличавшие его ценности". В данном случае американский историк имеет ввиду как само торжественное перенесение мощей в "мраморной раке, помещенной под великолепной золоченной сенью в виде часовни русского стиля", так и саму организацию торжеств, где император-богомолец прибыл для "общения с народом" в окружении придворных и бюрократических чинов143.

Фриз в этой связи отмечал, что принятые к "всенародному празднику" меры не разрушили вековые культурные и социальные барьеры, отделявшие знать от простого народа: "Пока караваны блестящих карет императора и элиты катились в сторону Сарова, простым паломникам пришлось пройти сотни верст пешком по нестерпимой жаре". Эти социальные различия стали только более наглядными во время самих Саровских действ, где на ограниченном пространстве собрались сотни тысячи людей, представлявшие самые разные социальные слои. И даже в самом обряде прославления, по мнению Фриза, отчетливо проявлялись социальные барьеры - монастырские стены физически отделяли высокопоставленных лиц и "благородное" общество от простого народа146.
--
Таким образом, организация встречи царя с народом во время Саровских торжеств изначально должна была быть проведена в лучших традициях российской бюрократии. Не обошлось и без традиционных "потемкинских" деревень, "сооруженных" по инициативе тамбовского губернатора В. Ф. фон дер Лауница: "По мере того как подвигались в Сарове работы по устройству предстоящего летом церковного торжества, в голове Лауница возникали все новые и новые планы, имевшие целью организацию торжественной эффектной встречи царской семьи. С приближение весны мысли его обратились к вопросу о состоянии, в которое надлежало бы привести дорогу, по которой в июле месяце предстояло высоким путешественникам проехать на лошадях до монастыря. Предложив поставить на границе Тамбовской губернии красиво украшенную арку вроде триумфальных ворот, Лауниц задумал привести в благоустроенное состояние и украсить всю полосу проезжей дороги, начиная от упомянутой арки до въезда в монастырь. С этой целью он нашел нужным не только выровнять дорогу, спрямить ее по возможности, но и придать ей вид красивой ленты, правильно очерченной и ограниченной с обеих сторон какими-нибудь явными признаками. Разыгравшаяся фантазия Лауница привела к тому, что дорогу и ее обочины несколько раз перепахивали, боронили и укатывали. Проезжая полоса, вырезанная в виде ленты трехсаженной ширины, должна была к моменту царского приезда представлять собой ковер из мавританского газона, окаймленного с каждой стороны широким белым бордюром цветущей гречихи. Агрономам была поставлена задача указать день посева последней с таким расчетом, чтобы к назначенному сроку гречиха оказалась в цвету".
---

К этому можно добавить, что в глазах многочисленных очевидцев из свиты и придворного общества царь предстал не только в образе смиренного богомольца, несущего раку с мощами, но и в достаточно нелепом и уничижительном виде, чуть ли не бегом скрывающимся от "атавистической любви" своего народа в воротах монастыря. Нельзя, как мне кажется, согласиться с известным мнением, что Саровские торжества были вызваны стремлением Николая II преодолеть "средостение" бюрократии и образованного общества между царем и простым народом, восстановить прямое общение монарха со своими подданными. Речь не шла о действительном желании императора стать народным монархом, понимающим и разделяющим желания и интересы низов общества. Николая просто вдохновляли эти стилизованные под XVII в. толпы простонародья, демонстрирующие архаические религиозные чувства и "любовь" к своему государю. Движение царя во время Саровских действ как и ранее происходило в окружении бюрократических чинов, войск и массы придворных. Спонтанная попытка Николая действительно "пойти" в народ чуть было не привела к новой ходынке. В то же время у самого Николая II, также как у его близкого окружения, остались самые восторженные впечатления от дней, проведенных в Сарове. Очевидно они полностью соответствовали его религиозным и эстетическим чувствам. Бюрократия же во главе с Плеве просто выполнила в меру своих возможностей и представлений очередную прихоть самодержца, а аристократическое общество воспринимало все это с определенной долей недоумения, скепсиса и равнодушия.
---
Tags: Россия, вера, власть, государство, народ, общество, политика, революция, религия, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments