elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Война наяву (2)

- Дамир Вятич-Бережных был такой, в последствии совсем неплохой режиссер.Он на режиссерском факультете учился, а я - на операторском.Так вот, его сам легендарный Бурденко с того света вытащил. Дамир рассказывал: "Серега, не поверишь: если б не Николай Нилович, быть мне в покойниках - так и пал бы смертью храбрых".Я удивился: кем же ты был на войне-то - маршалом, что ли? Бурденко - это ж светило, великий хирург, кого попало не оперировал...
Да нет, говорит, я служил в обычных войсках - лейтенант-бронебойщик был.Ранили меня в живот, кишки наружу. Развороченным кое-как донесли до медсанбата, завернули в шинель, да и бросили в коридоре, на соломке помирать.И вот лежу, в сознании - на душе хреново.
А тут Бурденко из Москвы прилетел оперировать каких-то двух генералов, причем их с передовой еще не доставили. Увидел меня на полу, спрашивает: а это что валяется? А тамошний хирург ему: да вот, мол, надежды нет никакой... "Как это нет? - возмутился светило. - А ну-ка быстро его на операционный стол!" Он сам прооперировал Дамира и мало того - потом на своем самолете доставил в Москву. А с врача, который записал бойца в безнадежные, сорвал погоны и отправил санинструктором на передовую. Я был ошарашен таким рассказом: да это же чудо! "Чудо, Серега", - согласился Дамир.

Удивительные все-таки люди работали у нас в институте! Тот же Довженко Александр Петрович... (А.П. Довженко - выдающийся советский кинорежиссер, народный артист РСФСР. - М.С.). Мы к нему ходили на лекции, он режиссерам читал, но и нас не гнал - пожалуйста, слушайте. Может, он даже не всех своих студентов знал в лицо, потому что слишком высоко летал, но это никому не мешало. Помню, рассказывал, как во время войны побывал он в прифронтовом госпитале. Сопровождал его генерал. Зашли в помещение, а никто не встречает, не рапортует. В коридоре молоденькая сестричка - и все. Генерал в гневе: "Где начальник, - кричит, - у вас же воинская часть?!." Наконец вышел хирург, у него такие руки - Довженко это попытался нам показать - с них кровь капает. Врач говорит генералу: "Вы требуете, чтобы я вам докладывал, как полагается, а я третьи сутки не выхожу из операционной". Тогда генерал сменил гнев на милость и говорит: "Я почему вас вызвал? Писатель рядом со мной - из Москвы, ему надо написать в газету о героизме наших бойцов, с ранеными поговорить... Вы уж подберите людей" А тут, в коридоре, - вспоминает Довженко - лежит боец, стонет и плачет, и вдруг матом как закричит!.. Не стесняясь даже молоденьких медсестер... Генерал набросился на него: "Как не стыдно тебе так ругаться, ты же героический воин, защищал родину, что же напишет о тебе наш инженер человеческих душ, писатель, орденоносец товарищ Довженко?" Боец поднял голову, посмотрел ненавидяще и говорит: "А вашему писателю в жопу такой осколок засадить - он бы что написал?!.." И мы, студенты, все ржем. Почему? Настолько достоверно Довженко обрисовал знакомую фронтовикам ситуацию - госпиталь, страдания, ну и своеобразный юмор, конечно... Ясно было, что он и сам все это видел и пережил. Удивительный был человек! Кто сегодня о нем расскажет? Кто его слушал? Да нет уже тех людей, кроме Медынского, которому 87 лет и которого самого пора на кладбище отнести, чтобы не мучился...

Нефтяники Каспия

- Роман Кармен ведь тоже учился во ВГИКе?

- Да, конечно - в тридцатых годах. Это был творческий человек и разносторонний. Ведь он не только снимал хронику, но был и корреспондентом газеты во время войны, и книги писал. Мне постоянно твердил: "Сереженька, пишите, пишите..." Это с его легкой руки у меня несколько книжек вышло в Детгизе, есть и специальные вещи. Удивительный был человек, и я не знаю другого, который бы так ценил время, как он. К примеру, в Баку мы снимали "Повесть о нефтяниках Каспия". Кармен выезд на съемку назначил на семь утра. Без четверти семь я вскакиваю с кровати, выглядываю в окно и вижу: шеф ходит вдоль фасада гостиницы в белом элегантном костюме - седой, красивый. Машины еще нет, но 15 минут у меня есть ведь в запасе. Быстро бреюсь, умываюсь и выскакиваю без двух минут семь. Здравствуйте, Роман Лазаревич, - говорю. Здравствуйте, отвечает он мне сурово и проходит мимо. Потом возвращается и совсем уже рассерженный язвит: а вот пораньше вы не могли бы явиться? Я вполне законно возмущаюсь: Роман Лазаревич, так ведь вышел ровно в семь! А почему я появился здесь на полчаса раньше? - спрашивает Кармен. И вроде бы никакой логики нет - ну почему он вышел, откуда мне знать? А потому, что Кармен не мог спать, у него все время крутились мысли, проблемы, заботы. И он не мог представить, что его ассистент дрыхнет спокойно, вместо того, чтобы заниматься творческой работой.

- Значит, если бы вы в шесть утра вышли и размышляли о творчестве, Кармен бы вас просто расцеловал?

- Вполне возможно. Впрочем, сердился он редко. Раза два всего обратился ко мне по имени отчеству, и я понял, что он очень мной недоволен. А так я всю жизнь был для него "Сережей" и общались мы только на "вы". Он ни разу не сказал мне "ты". А однажды предложил: "Сережа, ну, зовите меня Рима, все же меня так зовут". "Да вы что, - вспыхнул я, - да никогда в жизни!" В голове не укладывалось: как можно человека, первым из кинооператоров въехавшего на танке в Берлин, запечатлевшего подписание акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, а до этого - хроникера легендарной испанской войны, участника знаменитых полярных спасательных экспедиций, автопробега Москва-Кара-Кумы-Москва, личного друга Мао Цзедуна, Джавахарлала Неру, Фиделя Кастро - о наших деятелях уж молчу, многие из самых высоких руководителей государства с удовольствием пожимали ему при случае руку - называть вдруг фривольно Римой?

Роман Лазаревич и только так - святое, незыблемое!..

- Однако именно работа в 50-х годах на Каспии принесла Кармену, а вместе с ним и вам запредельное по тем временам звездное звание - лауреатов Ленинской премии...

- Да, получить такую премию творческому человеку было непросто. Достаточно сказать, что мы первыми за всю историю документального кино были ей удостоены. За два фильма - "Повесть о нефтяниках Каспия" и "Покорители моря". Эти фильмы, как писали тогда, "стали гимном самоотверженному труду".

- Видимо, и вы потрудились на славу?

- Ох, действительно, всем досталось. До этого я по полгода работал с Карменом в Туркмении, Грузии, но на Каспии было нечто... Расскажу лишь один эпизод. Однажды Кармен разбудил меня в пять утра: на море шторм разыгрался страшнейший. А он радостный: "Это то, что нам надо. Едем снимать отправку вахты на "Нефтяные". Взяли аппаратуру, сели на какой-то кораблик. У пирса эту посудину как ваньку-встаньку кидало, но как отчалили - вообще караул. Меня замутило сразу же, но делать нечего: надо было снимать. Камеру "Аймо", про себя уж молчу, заливает солеными брызгами. Но надо терпеть: и мне и камере - уж больно героические кадры по замыслу Кармена должны получиться... "Никакие бури-ураганы не помешают советским людям выполнить задачи, поставленные перед ними партией, правительством, лично товарищем Сталиным и первым секретарем ЦК компартии Азербайджана товарищем Багировым!" - так и слышался мне уже бодрый дикторский голос за теми кадрами... Первую кассету снимаю, кричу шефу, что надо перезарядиться, и ныряю в духоту тесного кубрика. Становится еще муторней, но мне удается и камеру протереть, и прижимную рамку вынуть и отложить подальше, чтобы не попали на нее капли соленой воды с лица и одежды. Перезаряжаюсь и чувствую, сейчас не выдержу - вырвет. Страшная духота тому только способствует. Наконец, сделал вроде бы все, как надо, и как пробка из бутылки шампанского вылетаю наверх. На ветру полегчало, и я, можно сказать, уже даже радостно отснял вторую кассету. Довольный содеянным, рапортую шефу. Кармен кивает и командует капитану: домой. Развернулись, идем, вскоре берег желанный... Я лезу вниз: надо уложить камеру в кофр, собрать принадлежности. И вдруг вижу на диванчике преспокойно себе "отдыхает" моя прижимная рамка. Оказывается, я забыл поставить ее в кинокамеру. В результате пленка не была прижата к кадровому окошечку, и все получилось в нерезкости. Ужас!

Дилемма: признаться шефу сразу или казнь оттянуть? Но сразу духа моего не хватило, плетусь с кислой мордой по пирсу, что-то мычу. А Кармен веселится: не та молодежь пошла - слишком быстро укачивается.

Когда пленку проявили, напечатали позитив, мой позор был явлен на весь экран. Хорошо еще материал первого ролика оказался в порядке. Ну, а на втором все изображение мутное - брак. Кармен, конечно, сразу догадался, в чем дело, но при рабочей группе позорить меня не стал. Наоборот, к моему немалому удивлению начал оправдывать: мол, был жуткий шторм, и объектив водой заливало - какая уж тут может быть резкость...

Правда, когда мы остались вдвоем, строго спросил, в чем дело. Я, конечно, признался в роковой оплошности. "Здорово же тебя укачало, - вздохнул Роман Лазаревич. - А еще документалист... Запомните, Сережа: вы можете укачиваться и даже блевать, как лебедь - я даже не знал, что и эта птица подвержена такой напасти... Блюйте на здоровье! Но только тогда, когда вы без камеры. А вот когда вы снимаете документальное кино, так поступать непрофессионально. Вам ясно?"

- Кино о нефтяниках - это была чья-то спонтанная идея или четкий государственный заказ?

- Был такой журналист по фамилии Осипов, он написал книгу "Остров семи кораблей". Она попала на глаза Кармену, и он загорелся. Вместе с автором быстро написали сценарий и начали утверждать. В конце концов, все это дело одобрил первый секретарь ЦК компартии Азербайджана Мир Джафар Багиров. Потом его расстреляли, но, разумеется, не за кино... А за то, что был "человеком Берии", развертывал массовые репрессии. В своем последнем слове поверженный "хозяин республики" горько раскаивался в содеянном, говорил, что мало его расстрелять, но все-таки он бы хотел еще пожить... Любым трудом на благо Родины предлагал искупить свою вину. Не помогло. Об этом рассказал мне один из героев нашего фильма, у которого была репрессирована вся семья, и ему дали возможность присутствовать на процессе, когда приговор читали.

- Выходит, не все дожили до вашего триумфа. Но для вас-то такое лауреатство, видимо, стало шоком?

- Поздним вечером звонит Кармен: "Будьте добры, позовите к телефону лауреата Ленинской премии Медынского". Я отвечаю: "Тут таких нет". "Нет, Сереженька, - заливается неожиданным смехом Роман Лазаревич, - есть! Указ подписан, скоро его во всех газетах опубликуют. И, если вы сегодня никого не убьете и не изнасилуете этой ночью, то считайте, что вы лауреат". А потом я открыл газету и обомлел - рядом с моей фамилией такие громкие имена: Шолохов, Ойстрах...

Помню, когда вручали нам Ленинскую премию, я говорю: спасибо, но сейчас, когда мы здесь, в тепле, уюте и славе, в штормовом море бурлит работа. И как же так: нам дают премию за то, что мы рассказали об этих людях, а среди каспийских нефтяников нет ни одного человека, достойного такой же награды... Считаю, что это аванс нам и несправедливость по отношению к нашим героям. Может, это повлияло, но на следующий год наградили и нефтяников... Кармен после это мне сказал: "Сережа, мы обязательно сделаем третью серию. Я придумал - она будет широкоформатной!" К сожалению, не суждено было эту замыслу осуществиться.
Tags: Азербайджан, СССР, война, жизнь, интервью, искусство, кинематограф, медицина, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments