elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

О пользе сект, бесполезности психоделиков, Принстоне, партизанах в Индии, «Нацбесте» (2)

http://inde.io/article/4221-matematik-roman-mihaylov-shizofreniya-prosto-hohochet-nad-etim-voprosom
Идеологи психоделической революции видели ее, в том числе, как эффективный способ сопротивления фашизму. А что такое фашизм для тебя и как можно с ним бороться? Ты об этом пишешь в своей книге «Равинагар», но вместе с тем пишешь, что это не получается сделать...
Фашизм — это иерархическая структура, использующая репрессию. Стая птиц, летящих на юг, — это не фашизм, но если птица отстает и ее заклевывают остальные — это фашизм. Единственный способ борьбы с фашизмом, который я указываю в «Равинагаре», — это шизофрения. Шизофрения как структура в смысле набора связок и растущей сложности. Шизофрения вполне может принять фашизм и начать на него работать до определенного момента, и фашизм не заметит, что происходит уничтожение его самого. И именно таким образом возможна борьба. Не антифашизмом, не отрицанием иерархичности, а деформацией.
Противостояние не работает, потому что оно не может работать в принципе. Противостояния левых и правых нет, есть только власть капитала над теми и над другими. Там, куда вкладывается больше денег, и происходит победа. Шизофрения может идти против этого, она может давать какой-то маргинальный результат, рождать совершенно иные структуры — как оркестр без дирижера может начать играть принципиально новую музыку. Когда ты атакуешь иерархию, она задает тебе вопрос: «Вот ты победишь, и что ты сделаешь? Построишь новую иерархию?».А шизофрения просто хохочет над этим вопросом.
Насколько иерархиизировано научное сообщество? Это содружество или все-таки война стран, университетов, лабораторий, журналов?
Очень иерархиизировано. Происходит война не научных субкультур, а корпораций, университетов. Особенно американских. Понятно, что вся верхушка научного сообщества контролируется Америкой через выдачу премий и публикации в топовых журналах. Так людей нанимают на работу, это все — признаки успеха. Так работает научная мафия, а научные субкультуры уходят на второй план. И если субкультура не имеет должного числа влиятельных адептов, она загибается и ее поглощает корпорация. То, что когда-то было, скажем так, четыре основных типа научного мышления — советское, американское, немецкое и французское — сейчас уже рассеяны. Произошла глобализация научного сообщества.
Я читал о голландском проекте, подразумевающем изменение грантовой системы — когда ученые получают определенную сумму и часть могут оставить себе, а остальное раздают другим ученым, но не соавторам. То есть авторы предлагали перестроить финансирование так, чтобы это была более горизонтальная система, обеспечивающая саморегулирование научного сообщества.
В России все устроено схожим образом. Большая часть отечественной науки финансируется из Российского научного фонда. При фонде есть система экспертов. Их много, и они пишут закрытые отзывы на проект. Потом их рассматривает экспертный совет. Это довольно горизонтальная система. Она работает, и то, что мы на нее перешли, — это важный момент, таким образом мы разбавляем внутренние мафии. Я сам пишу рецензии и отзывы и делаю это из внутреннего понимания науки — на меня вообще никто не оказывает влияния. Не было ни разу, чтобы мне кто-то позвонил и дал наставление.
Ты какое-то время жил в Америке и работал в Принстоне. Какое у тебя осталось ощущение от этой организации и от жизни в Штатах?
Очень тяжелое впечатление, ужас и чувство полной безысходности. Я почувствовал полную несовместимость с тамошней научной организацией и обществом. Принстон — это особое место, аквариум для гениев, там банально психически непросто находиться. Но я увидел, как там делается наука, как финансируется. Да, это верхушка мира. И мафиозная в том числе. Мне не хочется быть с этим связанным. Я не думаю, что в этой жизни вернусь в Америку, хотя там есть много содержательного и глубокого и это до сих пор центр мировой математики.
В чем эта сложность? В напряжении, которое ко всем подведено из-за высокой планки ожиданий?
Нет, атмосфера там довольно расслабленная. Там нет никаких обязательств, ты можешь дома просидеть целый год, и тебе будут платить большие деньги. Это система, построенная на доверии. И там нет снобизма, нет давления, всюду доброжелательное американское отношение. В принципе, это идеально, это то, что должно быть, то, что требуется для спокойной жизни. Но за этим стоит иное — тонкости взаимоотношений и формирования научной политики, которая ведется десятилетиями. И когда ты видишь, как это устроено, ты просто не хочешь с этим больше соприкасаться. Я вижу, как это устроено в Индии, вижу, как устроено в России. Индия ближе к Америке, к сожалению.
Что ты думаешь о таких явлениях в философии, как спекулятивный реализм и объектно-ориентированная онтология? Тебя не смущает апроприирование философией научно-технического языка с целью расширения дискурсивного поля и обновления собственного языка — то есть работа практически поэтического толка, не имеющая отношения к науке?
Это вопрос, над которым я долго думал. Я знакомился с текстами основных философов в этой и в смежных областях: читал Хармана и Мейясу (Грэм Харман и Квентин Мейясу — основные представители спекулятивного реализма, противопоставляющие себя посткантианской традиции в философии. — Прим. «Инде»), общался лично с Михаилом Куртовым и Йоэлем Регевом. И на протяжении этого времени у меня менялось отношение. Изначально оно было очень критическое, потом я научился читать эти тексты. Разные тексты пишутся в разных режимах, и надо подбирать к ним режимы чтения. Начнем с того, что математики они не знают вообще — все. Более того, ни у кого глубокого стремления понять математику нет, и я сомневаюсь, что это вообще возможно, потому что вхождение в серьезную математику требует лютейшей отдачи. Если хочешь ориентироваться глубинно, то это 20 лет очень упорного труда, прежде чем ты поймешь, как идет движение по решеткам, где входы в трюковое пространство, где какая сложность, где какие методы накладываются. Нельзя послушать популярную лекцию и понять, что круто в математике, а что нет. Если такая иллюзия создается, она попросту опасна.
Философы не знают математики — это случайные выхваты из общематематического движения. Если почитать, что пишут Делез — Гваттари о многообразии, то понятно с первой строчки, что они не знают определения многообразия. Но им этого и не надо. Они выхватывают общую поэтику, которая содержится в математических размышлениях, и пытаются на ней двигаться. Они переходят к системе ритмов, к системе своеобразных сборок текста, и у них часто получается ее имитировать. А классическая философия — это невероятно махровая вещь. Она сама себе максимально перекрыла кислород и вся свелась к написанию комментариев к существующим текстам, отринув создание новых. Естественно, завелись люди, которые решили переписать текст, — так родился спекулятивный реализм. Это люди, которые занимаются невесть чем, но они пишут новый текст о мире как таковом. Они ищут новое движение и работают на будущее. Есть режимы чтения, в которых ты начинаешь понимать сборку и узор их текстов и проникаешься их борьбой за освобождение. На данный момент я положительно отношусь к некоторым из спекреалистов.
«Пожалуйста, если Баста готов в таком формате побатлиться, то я запросто»
Как складывались твои отношения с маргинальными сообществами? Нет ли у тебя ощущения, что сегодняшний андеграунд — не настоящие маргиналы, а плохо пристроенная богема, чья основная проблема — ее собственная беспомощность, усиленно эстетизируемая и возводимая в принцип?
Никакого маргинального творческого сообщества нет. Маргинального театра в России нет. Насчет маргинальной музыки не знаю, тебе виднее. Есть личности, но они не образуют сообщества. Они существуют как изолированные вспышки. То, что называется андеграундом, — это действительно богема, не способная встроиться в мейнстрим и получить за это бабло. При заманивании почти любого человека из андеграунда куда-то на хлебное место мы увидим, что он пойдет на это.
Важно то, что сейчас идет создание принципиально новых формаций. Например Versus Battle — он захватил Россию куда круче, чем весь музыкальный андеграунд: если собрать все их просмотры на YouTube, они будут в лучшем случае на уровне двух-трех эпизодов Versus. Удивительно, что видеоблогеры, которые не обладают ни харизмой, ни какими-либо другими качествами, оскорбляют друг друга перед камерой и собирают десятки миллионов просмотров. Это феноменально и требует исследования. Знакомые рэперы меня спрашивали, готов ли я выйти на Versus. Готов, если найдется достойный соперник близкого культурно-понятийного слоя, — мне было бы интересно себя попробовать. Одно условие — никаких оскорблений. Пожалуйста, если Баста готов в таком формате побатлиться, то я запросто. Выстроил бы в рэп-форме ритмическую картину мира, совершенно не задевая личности соперника и его близких, и сломал бы эту систему — потому что можно разрушить представление человека о Вселенной, выбить у него почву из-под ног, не переходя на язык оскорблений. У батл-рэперов огромные возможности деформации языка, слова, но они почему-то ими не пользуются. Это удивительное явление. Думаю, что мы все виноваты в нем — потому что мы не смогли создать пространство альтернативного театра и пространство взаимных оскорблений захватило людей намного сильнее, чем нечто концептуальное.
Tags: Россия, США, интервью, искусство, культура, литература, наука, психология, религия, философия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments