elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Russia et Polonia (1)

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer3-kagansky/
Собираюсь в Польшу. Обычны заметки после путешествия. Здесь же еще в предвкушении, до путешествия выскажу то главное, что профессионально и лично знаю/понимаю о Польше. Пишу не для того, чтобы потом поверять свои априорные схемы или видеть ими — чтобы жить в ландшафте в диалоге с идеями. На территории современного государства «Польша» я не был, но немало путешествовал по землям страны, историко-географически куда более широкой, нежели нынешнее государство. Именно в бывшей восточной Польше в 1970-е гг. я сделал одно из первых своих наблюдений культурного ландшафта: в одних местах женщины, что тогда казались пожилыми (50+), ездят на велосипедах — рядом не ездят. Положил на карту, это по разные стороны довоенной границы.

Польша для моего поколения семидесятников

Это те, кто повзрослели в 1970-е годы, и я к нему принадлежу. Можно вспомнить многое — но я буду лишь о том, чем именно была для меня — ученого и несоветского интеллектуала Польша. Конечно, и Солидарность (позже), горечь разделов, сговор 1939 и Катынь, варшавские восстания, Иоанн Павел II. Журналы, книги, фильмы, наука, замечательный «Пшекруй» — были ровесники, что по нему выучились польскому языку. Януш Корчак. И погромы… Девушки искали польскую косметику, польская мода; лакомые (и буквально) польские товары… Кино, хотя я далек от изящных искусств. Книги, наиболее значим был Станислав Лем, человек ярчайшей и очень продуктивной фантазии — «Сумма технологии»! Книги юности опасно перечитывать; недавно рискнул перечитать — мое восхищение только возросло. Как много сбылось в социуме, технике, науке.

Конечно же, я что-то знал про Львовско-Варшавскую школу логики — пандан Венскому кружку. В теории классификации, моей второй главной научной сфере уяснилось, что единственная разработанная математически строго теория собирательных множеств — мереология С. Лесневского (у Кантора — теория разделительных множеств). Помню ковры Серпинского, потом они обернулись фракталами. Праксеология Котарбинского.

Многое… Польша была если не самая близкая — то самая важная, самая европейская страна соцлагеря, главная страна Восточной, советской, к моему стыду Европы. В поколении было много полонофилов. Были и грустноватые анекдоты. Первый. Польша — самый веселый барак в социалистическом концлагере. Второй. Государственный банк открывает отделения в глубинке. Служащий приходит к старушке — «Пани, деньги дома — опасно, их надо хранить в банке — Но они у меня лежат надежно. — А в банке еще будут проценты. — Ну а если с вашим банком что случится? — Поедете в воеводство, Вам всё выдадут и оплатят дорогу. — Ну, а если с воеводством? — Ничего не может случиться, но если что, напишите в Варшаву и получите там все деньги, еще и с процентами. — (Старушка разводит руками) — Ну а если со столицей народной Польши…? — У нас есть большой могучий друг Советский Союз, он тогда вернет все ваши деньги — Ну а если с нашим могучим другом…? — Тогда, дорогая пани, никаких денег не жалко!».

Выражение «окно в Европу» в русской культуре описывает деятельность Петра I по (при)открыванию страны. Но что же было до этого? — сразу видится закрытое гигантское тело, запечатанное. Вот пробито маленькое окошко. Бойница, флот, верфь… Но отнюдь не только через это окошко тянуло Европой.

Развивая концептуальную схему «центр — провинции — периферия — граница»[1] я понял, что контакты ландшафтных/ культурных систем идут не вялым транзитом через смежные захолустья, и совсем не обязательно через центры. Многие научные связи Польши и России шли через Москву, Петербург, Варшаву, Львов, Вену.

Две страны (два края, два региона, две цивилизации) могут общаться непосредственно через свои границы, могут — прямо через центры. Но есть и третий вариант, пока мало понятый — через общие части. В Российскую империю, а потом в СССР многое западное, мировое, культурное шло и приходило не прямо, а через страны-посредники. Новации вначале приземлялись, долго укоренялись, вживались, становились родными — и лишь потом и передавались дальше, иногда это происходило в силу вольного или невольного пребывания стран в одном пространстве, одной державе. Макрорегионы «общались», передавая друг другу существенные, крупные массивы культурного ландшафта, так сказать, обменивались частями. Такую роль выполняли в дореволюционной Российской империи остзейские губернии: достаточно вспомнить Дерптский (Тартуский, Юрьевский) университет… Внедрение в СССР национальных парков, нового способа охраны природы совместной с рекреацией началось с Эстонии, образец был взят из близкой ей ландшафтом и духом Северной Европы, был воспринят, хорошо воспроизведен — стал моделью для всего советского союза.

Немало смыслов, идей, знаний, технологий, образов и образцов жизни пришло к нам именно через Польшу. Эстония была общей частью, общей провинцией СССР (Российской империи) и Европы, тем более такой провинцией была Польша. Это двойные провинции; провинция — полноценный самостоятельный ландшафт, периферия — неполноценно-зависимый придаток. Такие особые общие части России и Европы как Польша — могучие ретрансляторы. Черты такой двойственности имел и сам императорский Санкт-Петербург — Европа для России и Россия для Европы. Пусть я сорок лет назад этого не понимал, но для меня Польша была и остается настоящей Европой.

Те, кто бывали в Польше, ощущали — заповедник Европы в соцлагере; в заповеднике все подлинное, настоящее, смысл заповедника — сохранение редкости и разнообразия. Глоток Европы

В 1989 я путешествовал по ГДР с будущей женой-германистом. Хорошо помню, что механически-регулярная Пруссия (большая часть ГДР, не путать с Восточной Пруссией) не явила мне ipsa Europa, не стала мне настоящей Европой. Я назвал тогда свои записки «Азиатская Германия». Помню резкий контраст между Пруссией — и Тюрингией, а также Саксонией, связи которой с Польшей известны.

Letalis finibus

Думается, что страна Польша насквозь пронизана важными рубежами или даже нанизана на них. Иногда это трагично. Рубежи — вертелы истории, на них жарятся целые страны. Это мой удел, моя участь профессионала границеведа-лимолога и лимонавта[2] — и именно поэтому границы, рубежи, ландшафтно и исторически значимые линии и привлекли сразу моё внимание Лимология — формирующееся наддисциплинарное учение о границах; лимонавтика — работа с границами, особенно путешествия по границам. Таким образом, для меня любой ландшафт — лимогенный, «созданный» границами. Относится это и к ландшафту Польши в весьма существенной мере. Но все это отнюдь не только мое видение или интерпретация, наведенная априорными формами личностного знания, профессионального сознания — эти границы даны и в ландшафте и для и культурного сообщества.

Вряд ли представление о границе Европы наделено ясным строгим смыслом, но это не фикция. Ландшафт материка Евразии явно и закономерно меняется с запада на восток, от Британии до Сибири: от моря к суше растет континентальность климата, растительности, ландшафта, падает освоенность территории, плотность населения, все реже города. Интенсивность и продуктивность сельского хозяйства убывает. Снижается бойкость хозяйственной жизни (выражение В.П. Семенова-Тян-Шанского), «богатство народов» (а это А. Смит). Поля сменяются лесами, а люди — медведями. Известны и глубокие различия культурных и политических систем полюсов Евразии — период крепостного права, полноценный феодализм или его отсутствие, конфессиональные различия etc.

Ярки и ясны различия ядер соотносимых макрорегионов — Франция и Сибирь, и переходы налицо; местами, где границы стран долго «стояли» наблюдаются явные, резкие скачки в ландшафте. Даже если эта граница Европы и фантом, то он символически очень насыщенной и обязывающий. Но наши интеллектуальные привычки требуют упрощения, фиксации четкости и определенности. Плавные переходы — это травма, вызов; неопределенность мешает. Налицо потребность сознания, особенно этатисткого и культурного в дискретности, запрос видеть, понимать, проживать спектр ландшафтов не в плавных переходах, а в четких символических рубежах. Спрос на четкие линии — продукт культурно-государственной оптики.

Хотя географически и институционально граница «Европа-Азия» прошла по срединному хребту Уральских гор, здесь она ландшафтно безосновательна. Резкого скачка нет, перелома, а огромный природно и культурно цельный регион рассечен.

Иные европейцы-путешественники полагали, что настоящая подлинная, the same America, США — это (Дикий) Запад, фронтьер, граница. Старая дилемма — где ярче себя являет осмысленное целое: в центре? на рубежах? Говорят авторитеты. «…наиболее интенсивные географические явления происходят как раз в местах смены их общих направлений на поворотах и изломах, равно как и в местах соприкосновения различных сред по направлениям этого соприкосновения» [3]. «На границах культур воспитывается их самосознание. Если граница сохраняется как зона общения — она обычно и зона творчества… Если граница — зона разобщения, она консервирует культуру, омертвляет ее, придает ей жесткие и упрощенные формы»[4]. История США — сдвиг фронтьера на запад; Европы — на восток? На северо-западе Америки фронтьеры сошлись — русско-британское соперничество за Аляску.

Обычные представления о пространстве Евразии фиксируют в качестве главного характерного направления «запад — восток». Но и ортогональное направление «север — юг» сопоставимо по важности. Через большую часть Европы тянется старая могучая контактно-конфликтная зона «лес — степь», четкий рубеж, парадоксальная граница земледельцев и кочевников (земледельцы в лесу — степь без пашен). Это устойчивый рубеж, он поздно начал смещаться и преодолеваться земледельческой колонизацией. Вся Восточная Европа нанизана на эту границу, восточно-европейский фронтьер. Это зона казачества, близок и предел турецко-крымско-мусульманской экспансии. Смысловая форма пространства от Балтики до Средиземноморья, от Эльбы до Урала — своего рода смысловой крест: пересечение фронтьеров — края Европы и границы лесной Север / степной Юг. Некогда настоящая первозданная степь была и в самой средине Европы (венгерская Пушта во время рейда Яна Собесского). На пересечении перекладин креста ныне Киев.

Граница Европы: переходная зона? — ландшафтный рубеж? — край Европы? — символическая линия? Она еще является, ощущается и (редко) осознается как линия дивергенции, по её разные стороны идут разные процессы, соседи движутся в противоположных направлениях. Ось событийности? Событийность Белоруссии и особенно Украины может означать, что именно там сейчас претворяется в жизнь новая граница Европы, Может быть — именно здесь-и-сейчас и творится Европа?[5] Отношения Польши и России — яркие, острые, конфликтные, трагические — не лежит ли в их основании сама проблема проведения, бытия границ Европы? И тем самым ее все нового самоопределения? Граница (отнюдь не только стран и районов) явно лежит в коллективном бессознательном, что порождает страхи, мании, фобии, агрессии…

Есть еще общая существенная линия — Главный Европейский водораздел между бассейнами Средиземноморья и Северного Средиземноморья; сейчас он проходит в Бещадах (часть Карпат) на крайнем юге-востоке Польши. Для России он еще более важен — Московия была северной страной; его преодоление было трудными и важным, формировало рисунок ландшафта. По разные стороны водораздела реки текут в разные стороны и впадают в разные моря, это граница бассейнов. Очевидно, что и грузы по рекам движутся в разные бассейны. Но может быть, это еще и бассейны, сферы разных смыслов? Будто в предчувствии Польши я не раз пересек водораздел летом 2017 в Смоленской области недалеко от былой границы Великого княжества Литовского.

Восточная Европа: географический оксюморон?

Выражение «Западная Европа» в самой Западной Европе употребляется крайне редко, в ходу оно в Восточной Европе (а также ранее в СССР). Тем более, что под властью СССР Восточная Европа была советской колониальной Европой. Прилагательные обычно усиливают свои существительные (эмфатика) — говорят о сильной страсти, хотя страсть и так сильное чувство. Если это отнести к Европе, тогда в выражении «Западная Европа» прилагательное усиливает существительное, а для выражения «Восточная Европа» ослабляет и чуть не инвертирует. В европейском культурном универсуме Восточная Европа — периферия, и именно поэтому для нее и характерна экстенсивность и ослабленность черт Европы.

Как понимать Восточную Европу? Просто «разбавленная» Европа»? Еще не совсем Европа? Ориентализированная Европа с примесью восточного? Но здесь нет этого смысла, хотя быт казачества (да и дворянства) русского, украинского, польского был отчасти и таков — быт, рабы, гаремы, костюм и проч.

Московский географ в недоумении. Если граница Европы идет по Уралу, то значит, Москва находится в Восточной Европе, но она большая и очень разнородная. Прибавлю, что геоботанически Северная Евразия членится по Енисею — и как же много тогда Восточных Европ. Сейчас их целая серия. Восточная Европа по умолчанию — восточные части Германии, Польша, Венгрия и т.д. Следующая Восточная Европа — западная кромка современной России-РФ, Белоруссия, Украина, Молдова и Грузия. Еще и Европейская часть России. Но для системы «центр — периферия» это вполне закономерно: центр мал и отчётлив — периферия велика и размыта.

Большое пространство между Эльбой и Уралом — не безграничное, а межграничное — огромная зона между разными границами Европы, разными вариантами этой границы. Но границы между чем и чем? Во что же плавно переходит Франция? — в Сибирь? В Китай? Последовательное вопрошение чревато парадоксами. Но ведь и Азий много. Будем последовательны. Первая с запада граница Европы — Ла-Манш (английская шутка «в Кале начинается Азия»), последняя — западный край Китая.

Эту погранично-переходную зону можно трактовать только четырьмя разными способами, если судить последовательно[6].

Простая периферия — зона слабо выраженных (вырожденных?), ослабленных черт европейского ядра; тогда Восточная Европа — «разбавленная» Европа, исторически еще не Европа.
«Не два, не полтора» (русская поговорка) — уже не вполне Европа и еще не вполне Азия, общая сдвоенная периферия Европы и Азии.
Зона синтеза. Полноценная Европа соединена и сплетена в братоубийственных, быть может, объятьях с полноценной Азией или скорее вереницей сменявшихся обществ-государств Северной Евразии.
Все трактовки реальны и дополнительны и лишь вместе описывают это огромное пространство. Понятие Восточной Европы гораздо и сложнее и трагичнее, нежели понятие Европы. Первые две трактовки унизительны для Восточной Европы. Вторая, «ориентальная Европа» — это про иной макрорегион, также не чуждый и Польше, и России — про Юго-Восточную Европу, Большие Балканы. Да и всякая китайщина пришла в Россию и Польшу с европейского запада, история здесь в противоречии с географией. Третья возможная трактовка не подтверждается (если не заменить Азию на Северную Евразию, Евразию евразийцев первой волны). Но есть и вариант 4 — Граница с присущей ей заостренностью черт ядра, острой событийностью и всеми видами опасности, вплоть до духовной. Границы и пограничья амбивалентны…

И еще.

Почти вся Восточная Европа — Идишланд (יידישלאנד); несплошная страна евреев-ашкеназов, совмещавшаяся в одном пространстве с иными странами — от восточных границ Германии и Австрии до Великороссии.
Страна ↔ империя

Здесь, как и ранее[7], я понимаю империю не политически, идеологически, дискурсивно, не анекдотически — большая сильная воинственная держава с императором. Трактую феноменологически: большое разнородное природно, ландшафтно, культурно, этнически etc пространство удерживается внешней силой. Империя — централизованная машина силовой унификации, переработки разнообразия в однообразие. Тогда можно обойтись без понятия «метрополия». Единство ландшафта и судьбы для империи не обязательны.

Империи противостоит иной тип территориального образования — страна, для стран характерно единство — истории, географии, судьбы, консенсус всех существенных групп, особенно территориальных. Разумеется, можно выстроить шкалу «0.0 — 1.0»: 0.0 — территориальное образование, полностью лишенное черт империи, а 1.0 — полная империя. При таком понимании империи очевидно то, что империи чаще большие территориальные образования, т.е. разнородные, хотя и страны тоже могут быть большими. «Между размером и имперской структурой пространства России несомненно существует связь. Но она совершенно иная, нежели принято думать. Утверждается, что Россия очень большая и потому она неизбежно империя. Скорее наоборот — Россия именно потому такая большая, что она империя, то есть достаточно давно и массированно реализует имперские практики территориальной экспансии. Вначале Россия стала империей, а лишь потом такой большой»[8]. Исходные условия и ресурсы для разрастания в империю были значительны и у Польши, но дело в географии.
Для каждого конкретного образования могут быть определены пропорции «страна — империя», и они меняются. Образец монокультурного мононационального «национального государства» Франция вдруг явила нарастающий бунт своих регионов. Корсика вообще не считает себя Францией, Бретань проявляет старую этнокультурную специфику, восстанавливает культурную самость Прованс, восстанавливается окситанский язык. Тогда и Франция — отчасти империя. Большую часть своей истории: Россия — империя, Польша — страна, хотя и неоднородная и несколько сходная с империей.
Tags: Владимир Каганский, Европа, Польша, Россия, география, история, культура, наука
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments