elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

"..я спросил: «Отец или сын?» ... а потом я услышал:"Все равно. Давай отца." (1)

Генрик Гожеховский. «На катынской дороге»
— В конце концов пришлось сложить оружие и сдаться в плен...

— Я не могу точно сказать, когда нас захватили советские. Просто незадолго до того, во время стычки, подо мной убили лошадь, а сам я был ранен в ногу. Нас обстреливали из танков и ручного автоматического оружия. Лошадь меня придавила. Я потерял сознание. Очнувшись, увидел над собой красноармейца, который, сняв с меня часы (часы считались особо ценной добычей), принялся за ремень. Я начал кричать по-русски — тогда я уже прилично знал русский язык, — чтобы он отстал, что я ранен — что-то в этом роде. Подошел какой-то командир и сказал солдату: «Оставь его, это пленный...»
Такой вот оказался офицер... цивилизованный. Вскоре я сам себя перевязал — у меня был при себе перевязочный пакет.

Потом нас погнали пешком в Ровно. Как сейчас помню: когда мы проходили по городу, во многих местах, в основном на еврейских лавчонках, висели узкие красные флаги. Было ясно видно, что это польские флаги, от которых оторвана верхняя часть. Еврейки и украинки выплескивали на нас нечистоты, крича: «Конец вашему польскому государству».

В Ровно нас загнали в товарные вагоны и повезли в Здолбунов. Это была последняя станция на польской стороне. Там мы простояли целый день, дожидаясь «перестановки» на широкую колею. Вагоны тоже поменяли. Потом нас повезли уже прямо в Шепетовку.

— В плен вас брала армия. Потом был период неразберихи. Неизвестно было, кто за что отвечает. Наконец появились новые «опекуны» — НКВД.

— Да. Но это произошло уже под конец нашего пребывания в Шепетовке. В начале октября.

— Где вас разместили в Шепетовке? Какие были в этом лагере условия?

— Это был не лагерь, а пересыльный пункт. Он находился на территории казарм. Все казармы были буквально битком набиты польскими пленными. Нас было 3 — 5 тысяч.

— Какую часть шепетовской группы составляли офицеры?

— Не знаю. Там были толпы. Часть офицеров, чтобы не выдавать себя, сняли знаки различия. Они знали, что офицер согласно советской номенклатуре — буржуй, то есть первый кандидат на уничтожение. Некоторым, несмотря на принятые меры предосторожности, укрыться не удалось. Офицеры часто попадались во время осмотра рук. Советские по рукам легко отличали интеллигента от рабочего. Первого причисляли к буржуям-офицерам. У меня на мундире были бело-красные нашивки вольноопределяющегося, и меня посчитали юнкером. Что такое подхорунжий-вольноопределяющийся, они не знали и решили, что я юнкер, то есть офицер. Мой слишком юный для офицера возраст во внимание не принимался. «Юнкер, — говорили мне, — значит, офицер».

— Как долго вы пробыли в Шепетовке?

— Сейчас, спустя пятьдесят лет, мне трудно назвать количество дней. Недолго. После передачи НКВД нас быстро разделили по категориям и начали вывозить.

— Не было ли на протяжении этого короткого времени попыток бегства? Ведь — особенно поначалу — всюду царила неразбериха.

— Люди были совершенно ошеломлены. Мы решительно не понимали, что происходит: мы сражаемся с немцами, а тут вдруг на нас нападают русские. Первая мысль была: они идут к нам на помощь. Однако с этой мыслью быстро пришлось расстаться. Что же касается побегов — вначале, когда нас везли на поезде, и еще раньше, во время пешего марша, делались такие попытки. Думаю, часть из них удалась. Потом это было абсолютно исключено. Шепетовка находилась уже на территории СССР, и куда бы ни двинулся польский солдат в мундире (гражданской одежды у нас не было) — даже если предположить, что он сумел выбраться из казарм, — вся полицейская, прекрасно отлаженная система гарантировала быструю его поимку.

— В Шепетовке вы встречаете отца...

— Да. Встречу можно было бы назвать довольно забавной, если бы не страх и полная неизвестность. Мы — все интернированные — уже подверглись довольно поверхностному обыску, при котором у нас отобрали острые предметы (ножи, штыки, открывалки для консервов и т.д.). Но у нас были с собой банки с консервами, и их нужно было как-то открывать. От русских победителей мы ведь получали только немного хлеба и кипяток, так что консервы — пока не кончились — позволяли более-менее нормально питаться. Но как их открыть? Все друг у друга спрашивали, не найдется ли чего-нибудь для открывания консервов. Постоянно с этим обращались и ко мне. После обыска у меня, конечно, ничего подходящего не осталось. Бесконечные просьбы мне надоели. Я с превеликим трудом отыскал на полу кусочек свободного места и, страшно измученный (кроме тяжелого переезда, мне еще докучала рана), лег, надеясь отдохнуть. И вдруг чувствую, что меня кто-то дергает за ногу. Прозвучал ставший уже сакраментальным вопрос. Я ответил, употребив далеко не парламентские выражения. И услышал в ответ: «Хорошо же ты приветствуешь отца, мерзавец!» Я вскочил и бросился отцу на шею. Потом мы уже не расставались до того дня, когда он был отправлен на место казни.

— Какие события периода пребывания в Шепетовке сохранились у вас в памяти?

— Хотя период этот был недолгим, я его запомнил, как время, когда энкавэдэшники, сменившие армейских, тщательно нас «экзаменовали» и классифицировали. О сколько-нибудь организованной жизни в Шепетовке говорить трудно — это ведь была всего лишь «пересылка». В памяти у меня сохранились два события. Первое — просто уморительное. Одного солдата (а может, это был офицер, не помню) спрашивают: «Фамилия?» Ответ: «Миколайчик». Вопрос: «Отец?» Ответ: «Умер». Когда потом его вызывали по списку, звучало это примерно так: Миколай Умерчик.

Второе происшествие связано с прошлым моего отца, из которого мы, можно сказать, извлекли для себя пользу.
Мы стояли в группе из нескольких офицеров, прикидывая, сколько примерно времени нас могут здесь продержать и что с нами могут сделать. Вдруг отец стал внимательно присматриваться к проходящему мимо солдату НКВД, потом подошел к нему, и начался разговор. Я кое-что слышал. Разговор велся на незнакомом мне гортанном языке. Энкавэдэшник все время беспокойно озирался по сторонам. Вскоре он отошел, но через несколько минут вернулся. Остановившись невдалеке, он бросил нам буханку хлеба и кусок сала и торопливо ушел. Отец объяснил мне, что это ингуш, знакомый ему со времен службы в Кавказской туземной конной дивизии. Его подарок был весьма существенной и ценной добавкой к нашим пайкам. Да и не только нашим.

— Вскоре после селекции вас перевозят в другое место...

— Нас разделили. Довольно большая группа осталась. Трудно точно сказать, сколько в ней было человек и входили ли туда только офицеры или рядовые тоже. Я также не знаю, из каких областей Польши были родом те, что после нашего отъезда остались в Шепетовке. Впрочем, позже многих из них, отдельными партиями присоединяли к нам. Уже в Козельск прибыли пленные с других «пересылок», в частности из Фридриховки. Нас погрузили в товарные вагоны — так называемые теплушки. По российским нормам один вагон — сорок человек или восемь лошадей. Нас заталкивали по 60, а то и по 100. Теплушками эти вагоны назывались потому, что посередине там была железная печурка с выведенной — к счастью — наружу через крышу трубой. На подножке или в тамбуре каждого вагона стоял вооруженный часовой НКВД. Нас стали возить по России с остановками во многих местностях. Я запомнил названия некоторых: Волуйка, Орел, Брянск. Нас возили, будто не знали, где разместить эту массу людей. Так продолжалось неделю. О питании лучше не говорить. Наш паек состоял из селедки (соленой как...) и воды из паровоза (ужасной, непригодной для питья). На одной из станций — названия не помню — нас ни с того ни с сего выпустили из вагонов и повели обедать в привокзальный ресторан. На обед был бульон и кусок мяса! Сущий рай. Этого пиршества я не забуду до конца жизни. Направляясь обратно к вагону, я заметил пожилого советского железнодорожника, который кусал губы и весь дрожал. Когда мы проходили мимо него, я услышал, как он повторял вполголоса по-польски с сильным восточным акцентом: «Благослави вас Бог, ребята».

Через неделю нас привезли в Козельск. Была примерно середина октября. Следом стали прибывать еще эшелоны. В конце октября — начале ноября нас было больше четырех с половиной тысяч: в основном офицеры и немного подхорунжих.

Источник: http://www.katyn-books.ru/library/katyn-svidetelstva-vospominaniya4.html
Tags: Германия, Польша, СССР, война, жизнь, насилие, плен, политика, семья, смерть, судьба
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment