elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

Как живет соратник Горбачева (затем его противник)

«Самым счастливым периодом своей жизни» Лигачев называет годы работы в Томске (1965−1983). Провинциальный университетский город с начала XX века не переживал такого темпа перемен, какой задал ему энергичный первый секретарь обкома.
Лигачев принял Томскую область почти без асфальтовых дорог (хотя и с ядерным реактором), с деревенским аэропортом в областном центре, а главное, практически без еды. Очереди за молоком в Томске выстраивались с раннего утра, за маслом и яйцами приходилось ездить в Новосибирск или Кемерово. Единственным источником мяса в городе был рынок на центральной площади, где стояли торговые ряды XVIII века. Сюда по выходным дням колхозники пригоняли скот, который здесь же и забивали. Лигачев первым делом велел сломать торговые ряды и возвести на площади драматический театр. А затем «выбил» в Москве деньги на строительство птицефабрики, тепличного комплекса и нового молочного завода. Вместо понтонной переправы через Томь при Лигачеве появился коммунальный мост. Вместо аэродрома, куда садились только «кукурузники» и АН-24, был построен современный аэропорт, который в 2018 году собирались назвать именем Лигачева. Но Егор Кузьмич отказался от такой чести.
Однако запомнился Лигачев в Томске и другим. Он строил в области не просто аэропорт, птицефабрику или Академгородок — его целью был коммунизм. И эта «великая цель», как водится, оправдывала самые суровые средства и крутые меры, вроде преследования диссидентов или уничтожения останков узников ГУЛАГа, чье массовое захоронение в Томской области известно как Колпашевский Яр.

Читать полностью: https://news.tut.by/culture/663122.html



В 1990 году, вспоминает Александр Егорович, семья переживала нелегкие времена. Демократическая пресса клеймила Егора Лигачева как консерватора и «сталиниста». Отношения с Горбачевым ухудшались и постепенно дошли до полного разрыва. Летом девяностого Лигачев был освобожден от должности в ЦК и выведен из состава Политбюро.
— Мать тогда хорошо сказала, узнав эту новость: «Я никогда не думала, что кроме того, что я дочь «врага народа», я еще окажусь женой «врага перестройки».

Это произвело на неё такое сильное впечатление, что, я думаю, она и заболела из-за всех этих переживаний, перенесла две операции, и в девяносто седьмом её не стало.

— Я знаю, что ваш дед со стороны матери, комдив Иван Зиновьев, был репрессирован в 1938 году.

— Да. Когда мать уже лежала, а мы с Егором Кузьмичом по очереди, через день, дежурили у её постели, она рассказывала удивительные вещи. После того как арестовали её отца (командующего Сибирским военным округом), всю семью выкинули из служебной квартиры. Жить стало негде, и они нашли, как говорила мать, «даму легкого поведения», которая единственная не побоялась их приютить. Дед за свою жизнь собрал обалденную библиотеку. Но девать её было некуда, книги сгрузили в сарай. Естественно, дворник их в печку отправил в течение зимы. В тот дом, где семья квартировала после ареста деда, регулярно приходили ребята из НКВД. Просто так придут, посмотрят: «Что делаете? Как живете?» Всё это происходило в Новосибирске. Мама тем временем училась в московском Институте иностранных языков.

— Неужели её не отчислили? Мы привыкли думать, что родственники «врагов народа» все подвергались репрессиям.

— Она говорила, что тогда действовало железное правило: если у тебя в семье кто-то арестован, ты должен пойти к своему начальству и рассказать об этом…
— Донести на себя.

— Проинформировать, скажем так. И вот она пошла к директору «иняза». Эту должность занимала родная сестра Косарева, первого секретаря ЦК ВЛКСМ, который через полгода тоже был арестован и ушел в небытие. Мать пришла и сообщила, мол, так и так, беда у меня. Директор посидела-помолчала. А потом говорит: «Слушай, Зина, учись дальше». Видимо, не дала хода этой информации. Так вышло, что у нас в семье, кроме деда, никого не тронули. Бабушку даже приняли в партию. Мать об этом тоже рассказывала. В 1942 году бабушка работала на фабрике, где шили одежду для военных, в основном ватники… Кстати, потом, в пятидесятых годах, она сшила мне классный ватник, в котором по новосибирским сугробам шастать было — одно удовольствие.

Так вот, бабушку вызвал директор предприятия и спрашивает: «Почему вы не в партии?» Она в изумлении: как можно задавать такой вопрос жене врага народа?! Молчит, а директор повышает голос: «Вы что, возражаете?» — «Нет, конечно». — «Тогда вечером собираем партбюро!» — «Ну, ладно…» Собрали партбюро, одобрили её кандидатуру. А через две недели вызвали в райком. Собрание проводила женщина, третий секретарь, которая неожиданно спрашивает: «Скажите, а вы не жена Зиновьева Ивана Зиновьевича?» Мать вспоминала: «Бабушка напряглась, потому что, конечно, сейчас надо признаваться. И что тогда будет?» — «Да, — отвечает бабушка, — это мой муж». Женщина сделала паузу и говорит: «Какие замечательные он вел политсеминары!.. Товарищи, вопросы есть?» Вопросов нет. «Кто за? Все за. Спасибо большое. Поздравляем!» При этом в бюро сидел представитель НКВД. Он что, не знал? Знал, конечно.

— Ваши родители поженились во время войны?

— Да, в сорок третьем или сорок четвертом году.

— По понятиям того времени выходило, что комсомольский работник Егор Лигачев породнился с семьей врага народа?

— Наверное. Но я точно знаю, что из-за их брака сменить работу пришлось как раз таки матери. Она к тому времени приехала в Новосибирск на должность секретаря ВЛКСМ какого-то райкома. И Егор Кузьмич тоже был секретарем комсомола. А по тогдашним законам нельзя было супругам работать в одной структуре. Поэтому мать ушла на педагогическую работу. Она готовилась к кандидатскому минимуму в библиотеке ВПШ… Брала меня с собой, я сидел в шикарном читальном зале с пачкой журналов «Советский Союз» — там были обалденные картинки. А мать что-то конспектировала, наверное, Иосифа Виссарионовича с Владимиром Ильичом. По вечерам отец за нами заходил. Помню, была зима, меня сажали на санки и везли по Красному проспекту. Одно время он что-то часто стал за нами приходить, каждый вечер. Потом уже мать мне объяснила (он сам ничего не рассказывал), что его тогда выперли из первых секретарей комсомола за троцкизм…

— Что это значит?

— Дело в том, что в 1949 году он придумал создавать молодежные производственные бригады, в том числе, чтобы дать молодым людям возможность побольше заработать. Его начинание старшие товарищи объявили «троцкизмом» — отрыв молодежи от основной массы пролетариата. Что-то в таком духе. Ну, и в результате отец остался без работы.

— Долго это продолжалось?

— Примерно полгода. А потом, как мне мать говорила, директор завода имени Чкалова предложил ему: «Егор, занимайся делом. Давай к нам на завод. Ты же хороший производственник. Дорастешь до главного инженера. А потом и дальше пойдешь». Но он предпочел вернуться на идеологическую работу. Начал с рядового лектора Высшей партийной школы. И вот с этой нижней ступеньки потихоньку двинулся наверх. Я уже потом, в 80-х годах, говорил своим коллегам по институту: «Если бы он согласился тогда пойти на завод, при его способностях, глядишь, до министра авиационной промышленности дослужился бы. И теперь нам бы хорошие договоры доставались, деньги на оборудование». Шутил, конечно.
— А у вас самого никогда не было искушения вслед за отцом пойти по партийной линии?

— Нет! Боже упаси! Я насмотрелся этой партийной жизни!

— Вам не понравилось?

— Во-первых, не понравилось. Во-вторых, я уже говорил, семейственность в СССР не поощрялась — «деткам» ходу не давали. Вон, к примеру, сын Брежнева был всего лишь специалистом в Министерстве внешней торговли. Но меня все равно гнобили из-за того, что я сын Лигачева. Такой «бэмс» устроили в 91-м году — никто на работу не брал.
— Как члена семьи «врага перестройки»?

— По сути именно так. Я ученый-физик, казалось бы, где я — а где КПСС. Но, тем не менее, единственным, кто не побоялся меня взять, был Геннадий Месяц (ученый с мировым именем, академик РАН, основатель и научный руководитель Института сильноточной электроники). Я помню, уехал из Москвы на участок, на огород наш, а жена оставалась дома. Месяц звонит: «Сашу позови». Он что-то хотел у меня спросить. Жена отвечает: «Он на огороде «. — «Ему делать нечего, что ли?» — «Так он и не может ничего делать. Его же фактически выгнали с работы». — «Как так?! Пусть немедленно пишет заявление в мой институт!» Я вернулся с огорода и написал заявление.

Tags: СССР, государство, жизнь, общество, политика, судьба, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments