elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

"Я не знаю, получали ли столько же русские пленные в немецком плену"

― Вас привёз в лагерь лично этот офицер?
― Да, уже в тот, в настоящий. А раньше ― мы были в той железнодорожной части. В Витебске же ― был огромный лагерь военнопленных. Он был там ещё в Первую мировую войну: на это было похоже, он именно так и выглядел. Там были очень большие бараки: трёхэтажные! В них были матрасные проволочные сетки, на которых можно было вполне комфортно спать. Но в тех бараках не было окон: там было темно, была только пара открытых люков. Один барак был зарезервирован для людей, которые, вероятно, умрут, а остальные ― для тех, кто ходил на работу.
Там, в этом лагере, за вторую половину войны набралось 6-8 тысяч военнопленных. К моменту её окончания оставалось всего 600 или 800 человек: все остальные были отправлены в другие места или умерли. Но потом сюда пришли новые военнопленные: в частности – из Восточной Пруссии, где шли последние бои. Они снова заполнили лагерь. И в этот момент мгновенно всё стало лучше! Появилось регулярное питание, да и сама еда даже стала удивительно хорошей. Я был в этом лагере до 1946-го года. Потом меня перевели в другой, в маленький. А домой я вернулся ― в 1949-м.
― Ещё вопрос о лагерях: говорят, что там были также и немецкие охранники, и они обращались с военнопленными даже хуже, чем русские?

― Да, да. Есть одна история… только он был не немец, он был литовец. Но служил в немецком Вермахте, говорил по-немецки. Родной язык у него был литовский, и он превосходно говорил по-русски. Русские и поставили его надсмотрщиком. Он везде ходил с палкой, на которую была натянута велосипедная камера. Этой палкой он бил пленных. А они не могли ответить: были слабые от голода. Это верно.

Позже немецкие солдаты тоже использовались, как охранники, но тогда всё уже было намного лучше, чем в 1945-м году. Например, в Витебске была грандиозная стройка, подчинённая НКВД: там возводили большой дом. Всё было огорожено колючей проволокой, на всех четырех углах стояли вышки, и там сидел один немец. Он не мог работать: чем-то болел. И вот он следил, чтобы никто не сбежал. И получал за это немного лучшую еду. Но всё равно никто не бежал; даже те, кто делал это, возвращались обратно.

― Кем Вы работали в Витебске на стройке?

― Я был подсобным рабочим: что-то носил туда-сюда. Потом – работал каменщиком… в общем, делал всё, что угодно. Мы должны были делать всё, что нам говорят. Было хорошо, когда ты что-то умел выполнять: это гораздо лучше, чем быть просто подсобным рабочим. Тогда тебе не надо было делать самую тяжёлую работу. Мы же ещё работали на лесоповале: валили и вывозили деревья.

― А Вы бывали в других лагерях, кроме Витебска?


― После Витебска мы были в Минске. Там ― жили в палатке. На въезде в город сгорел огромный круглый дом, и мы его ремонтировали. Но это продолжалось недолго. Оттуда нас отправили в Донецкий бассейн (как называется город ― я не помню). А как называется столица? Киев! До Киева мы доехали на поезде, а оттуда нас везли в грузовиках. Приехали на угольную шахту. Она была уже выработана и заполнена водой до уровня 240 метров под землёй. Подъёмник для угля ― там был, а для людей ― не было, и мы строили ствол для подъёмника до уровня «минус 240 метров».

Лагерь был на расстоянии 4 или 5 километров от шахты. Зимой ― было особенно плохо. После смены (это 8 часов тяжёлого труда) и после того, как мы поднялись пешком на 240 метров ― мы были насквозь мокрые: и от пота, и от того, что внизу в шахте было сыро. Тогда, чтобы не замёрзнуть насмерть ― всю дорогу до лагеря нам приходилось пробегать по морозу в мокрой одежде. Если к этому привыкнуть, если ты молод и здоров ― то там можно было выжить.

― Что Вы знали о России до войны?

― Это хороший вопрос. Я, когда был молодым человеком ― много читал, прямо глотал книги. Прочитал пару русских писателей. Толстого. Дешёвые издания, маленького размера, с маленьким шрифтом. Они меня очаровали. И вот ещё я читал одну книгу про русских: она называлась «Забытая деревня», роман. Наполовину роман, но на документальной основе. Это про военнопленного Первой мировой войны. Он был немец, жил в Санкт-Петербурге, и, когда началась война ― должен был бежать. Потом он был где-то в России, как военнопленный: где-то в Сибири…

Эта история меня очень заинтересовала, и, когда я был в плену в России, она мне, собственно, очень помогла. Я знал, как я себя должен вести. Уже ничто не было для меня новым: я знал, чего мне ждать, и вёл себя соответственно. Возможно, именно поэтому я выжил в плену.

― У Вас есть примеры, когда Вы вели себя согласно этой книге?

― Да. Проще говоря, я всегда пытался плыть по течению. Я никогда не был впереди, я никогда не был сзади, я всегда был в середине. Всегда пытался сохранять своё здоровье, не опускаться. Никогда не собирал окурки и никогда не ел чего-то «неправильного». Я думаю, что мне это всё очень помогло.

― Что на Вас произвело самое большое впечатление в России? Что было самым удивительным?

― Самым удивительным было... У нас евреев представляли в чёрном цвете, они были «во всём виноваты». Но для себя я установил, что ситуация ― прямо противоположная.

Один эпизод: каждое утро нас распределяли по рабочим бригадам. Приходили люди, у которых мы должны были работать, и нас забирали. Офицер, который распределял нас по этим бригадам ― был еврей и говорил на идиш (это диалект немецкого). Он был очень корректен. Потом пришёл другой офицер ― азиат. Он хотел взять себе рабочую бригаду ― и нас обругал. Он вообще очень плохо обращался с военнопленными. Но первый офицер, который еврей, людей отдавать ему не хотел. Они оба были офицеры НКВД, и они между собой поругались. При этом еврей, который, собственно, должен был нас ненавидеть, был на нашей стороне. Это произвело на меня впечатление. Второй офицер даже угрожал ему пистолетом…

― Как было с антифашистами в плену?

― Их не любили. Потому что они были непонятные. Ты никогда не знал, как они к тебе будут относиться в следующую минуту. Мы им не доверяли ― но и русские тоже не доверяли! Мы старались с ними держать дистанцию. Они не работали, у них были «отношения» с русской администрацией. Мы никогда не знали, что они будут делать, и старались быть максимально осторожными.

― Были ли у Вас вши? Как Вы с ними боролись?

― Вши? Да! Но до плена ― не было. До того мы в какой-то степени ещё могли содержать себя в чистоте. А, начиная с 1944-го года, в лагере были вши. У меня был вермахтовский свитер, серый: так вот, порой казалось, что он серебрится от вшей. Эти были целые стаи. Днём и ночью мы их щёлкали. Но, начиная с 1945-го года, русские очень сильно боролись с этой заразой. Бараки чистили тальком, вещи забирали и пропаривали в banja, или просто забирали и выдавали нам новые. Мы уже давно были во всём русском: от белья до шапки.

― Вы попали в плен в 1944-м году. Это было до или после 20-го июля?

― Я думаю, что это было после. Если я правильно всё помню, то попал в плен 27-го июля. В каких-нибудь книжках точно написано, когда «котёл» был захлопнут.

― Каким было Ваше отношение к 20-му июля и покушению на Гитлера?

― Хороший вопрос, надо подумать. Я не помню, узнал ли я об этом «до» или «после» плена.

― Как Вы к этому относились?

― Мы просто надеялись, что война скоро закончится. Мы находились в чужой стране, куда нам совсем было не надо ― но мы были должны там быть. Нам нельзя было жить так, как мы хотели. Мы были, собственно, только исполнителями приказов. Жили, как собаки, которым приказывают: приходить или уходить. У всех солдат так было. Офицеры, которые во всём этом участвовали и могли что-то изменить ― это с них надо спрашивать.

― Мы вчера разговаривали с таким офицером: он тоже сказал, что он только исполнял приказы. Видимо, в любой армии так.

― Да, но в Вермахте человек вообще начинался с лейтенанта. Понимаете? Я не знаю, как было в русской армии, но думаю, что там с этим было не так плохо. А в Вермахте на тебя смотрели, как на человека, только начиная с лейтенанта, офицера. Солдат ― был только номером.

― Как Вы восприняли капитуляцию? Как облегчение?

― Да: война ― закончилась! Это был момент, когда мы снова могли начать на что-то надеяться, что дальше что-то будет.

Неожиданно мы получили очень много еды: столько, сколько даже не могли съесть. А до того ― мы голодали. Это были целые вёдра с супом из капусты, и ― хорошим супом! Много хлеба… Поэтому я выздоровел. Как я всегда говорю: после того, как война закончилась ― всё стало лучше.

Когда я сегодня думаю, что у русских у самих тогда ничего не было, а вся страна была разрушена ― я должен сказать, что нам очень повезло. Мы получали 600 грамм хлеба в день и 3 раза суп. Это не много, но жить было можно. Я не знаю, получали ли столько же русские пленные в немецком плену. Я не уверен, что они столько получали.

― Как Вас отпустили из плена?

― Я работал на фабрике (большой kombinat это называлось). Там мы отливали из металла какие-то крупные детали. Работали ― на фабрике, а жили ― в лагере. И вот в этом лагере постоянно искали всяких специалистов для работы в городе (как он называется, не помню). Я сказался таким специалистом ― и стал работать вне лагеря и вне фабрики. Вскоре прошёл слух, что нас вот-вот освободят. В этом городе ещё был женский лагерь: там были молодые румынские немки. Они тоже ходили работать в литейный цех. Но это уже другая история…

― При освобождении Вы получили обратно какие-то свои вещи?

― Нет, я ничего не получил, потому что у меня ничего и не было. Если бы у нас что-то и имелось ― то это сразу же отняли бы солдаты в «котле». Единственное, что мне причинило боль ― что у меня забрали табак. Больше ничего не было: ни кольца, ни часов.

― Вы получали деньги за работу в плену?

― Я зарабатывал около 200 рублей, но нам их не целиком выплачивали. Почти всю сумму забирали, и у меня оставалось только на хлеб. Но это было только в последнем месте.
https://frontstory.ru/memoirs/germany/paul-nietzsch/?sphrase_id=4117
Tags: Витебск, Германия, СССР, война, жизнь, история, партизаны, плен, судьба
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments