elena_2004 (elena_2004) wrote,
elena_2004
elena_2004

Categories:

"Наше поколение- ускоренный курс мединститута"-имело свое название-"зауряд-врачи"..."

https://iremember.ru/memoirs/mediki/lesin-grigoriy-isaakovich/
Мы постояли еще немного, и я, нехотя, стал отходить. Яков стоял на крыльце и смотрел мне вслед. Я еще несколько раз оглянулся, потом завернул за угол..., и с этого дня началась наша общая трагедия.. Ночью остатки нашего истребительного отряда куда-то направляли, где-то останавливали, и даже я, коренной витебчанин, не смог сориентироваться и понять, в каком же районе города мы находимся.
От отступающих красноармейцев я узнал, что Витебск сдан, мой район и все прилегающие к нему улицы уже находятся в немецких руках... А сколько людей не успели уйти из города... Ведь радиопропаганда ежедневно вещала, что все, кто самовольно покидает город, являются дезертирами и паникерами, и с ними надо вести беспощадную борьбу..., и так далее, в таком же духе. Находились и такие, которые убеждали соседей, что немцы самый культурный народ в Европе и, поэтому, с ними тоже можно жить, да и немецкие рабочие и крестьяне никогда не допустят издевательств над нашим народом, ведь они "наши братья в борьбе с мировым капитализмом".

Особенно преуспел в такого рода "пропаганде" наш сосед, директор книжного магазина Свинкин, который все время сыпал именами: Гете, Гейне, Бетховен, называл и других, выдающихся немцев, мол, не верьте советской агитации, немцы нам плохого ничего не сделают. Этот Свинкин половину улицы сагитировал остаться в оккупации...

В итоге сам погиб и других погубил...

А по Смоленской дороге шли и ехали отступающие войска, и вперемешку с ними шли несчастные беженцы с нехитрым скарбом. Тщетно я искал среди них своих родных или хотя бы знакомых, от которых я мог бы хоть что-нибудь узнать о судьбе своей семьи.

Я был в каком-то страшном состоянии... Те, кто шел на восток рядом со мной, находились на грани срыва. Непрерывные бомбежки... Немецкие самолеты буквально "утюжили" дорогу, после очередной порции сброшенных на наши головы бомб, самолеты косили людей пулеметным огнем, не разбирая, где гражданские беженцы, а где красноармейская колонна. Люди разбегались по сторонам и ложились, кто в канаву, кто просто в поле, убитые оставались там, где их настигла смерть, раненых никто не опекал, уцелевшие были в шоке... Вслух говорили: "Как же так? До войны шумели: наша авиация летает быстрее, выше и дальше всех, а где она сейчас? Почему ее не видно?"...

Не могу забыть до сих пор эпизод, который стоит перед глазами - после одной из бомбежек я увидел на дороге армейскую повозку, рядом с которой лежала убитая лошадь, а другая лошадь, без одной ноги, стояла на трех ногах, и совершенно натурально плакала. Впервые в жизни, я увидел, как плачет лошадь, с ее больших глаз текли слезы. На повозке, перевалившись через ее борт, висел окровавленный труп красноармейца. Немного поодаль лежала убитая женщина с мертвым ребенком и еще несколько убитых гражданских. Я стоял в оцепенении и не мог сдвинуться с места, даже услышав очередной отчаянный крик "Воздух!!!". Вдруг я увидел своего одноклассника и однокурсника, близкого друга Семена Розеблюма, мы кинулись друг другу навстречу и так обрадовались, что нашли один другого, что даже не знали, с чего начать разговор, хотя виделись с ним всего пару недель тому назад. Семен подтвердил, что Витебск полностью в немецких руках, об этом говорили и командиры отходящих частей.

Но я все же надеялся, что мои родные успели уйти от немцев, уехали на эшелонах, стоявших на станции. Беженцы из Прибалтики, идущие с нами в одной колонне, говорили, что когда они уходили со своих родных мест, то в них стреляли местные жители, казавшиеся до войны порядочными гражданами, а на самом деле оказавшиеся "оборотнями" - фашистскими прихвостнями. Мне не хотелось думать, что среди витебчан могут найтись такие предатели, да как оказалось - нашлось, и немало...
----
Г.К. - Многие бывшие защитники Кавказа в своих интервью утверждают, что немцы дошли до Орджоникидзе не по вине или в результате ошибок нашего командования, а по причине того, что на передовой поставили в оборону национальные кавказские дивизии, не отличавшиеся стойкостью в боях. Насколько подобное заявление правдиво?

Г.Л. - На Ваш вопрос я однозначно ответить не могу, так как не располагаю достоверной информацией. Мои начальники, подчиненные и товарищи-офицеры по штабу и управлению: грузины, армяне, азербайджанцы, осетины и другие кавказцы - ничем не отличались от остальных командиров, а иногда и превосходили их. Правда, среди части строевых офицеров циркулировали такие мнения, но, по моему мнению, - совершенно бездоказательные. Но в 70-х годах, работая над диссертацией по истории медицинского обеспечения Закавказского фронта в годы войны, я из документов узнал, что 414-ю национальную грузинскую дивизию сняли с передовой и вывели в тыл для наведения порядка в ее рядах, после перехода на сторону немцев двух батальонов.

В 392-й грузинской дивизии к немцам перебежало свыше полутора тысяч человек, и эту дивизию пришлось убирать с передовой, как "ненадежную часть".

Но одновременно, известный факт, что с ней рядом отлично сражалась с немцами другая стрелковая дивизия, также сформированная в Грузии.

Так что, на ваш вопрос односложно ответить невозможно...

У нас в октябре-ноябре 1942 года в 351-й СД также наблюдалось весьма серьезное в своих масштабах дезертирство "местных" красноармейцев, призванных из закавказских республик, но другие кавказцы честно воевали на передовой, как и все остальные...

Большинство "самострелов", которых мне пришлось видеть в те дни, были у выходцев Кавказа и из Средней Азии, и даже показательные расстрелы членовредителей не помогали.
----
Меня направили в отдел кадров Военно-медицинского управления фронта, в Краснодар, за новым назначением. Еще в очереди на прием к начальнику отдела кадров, я услышал в разговорах офицеров медслужбы, обсуждавших проблему" выбора "хорошей должности", название "Малая Земля", на которую никто особо не хотел попадать. Начальник отдела кадров предложил мне должность начальника медицинской службы бригады, на которую я согласился. После чего он вместе со мной пошел к начальнику ВМУ фронта генерал-лейтенанту медицинской службы Николаю Ивановичу Завалишину, который мне сказал, что моя стрелковая дивизия может пока обойтись и без начальника медсанслужбы, а я иду на равноценную, но очень почетную должность - начальника медслужбы 83-й отдельной бригады морской пехоты, которая в настоящее время воюет на Малой Земле. Я подтвердил свое согласие.

Генерал пожелал мне успехов на новом месте службы и попрощался.

Только теперь я понял, почему только меня приводили к начальнику ВМУ фронта.

После долгих поисков в Фальшивом Геленджике нашел штаб 18-й Армии и Военно-медицинский отдел армии. На горизонте, в стороне моря, был слышен сплошной гул, от которого даже здесь, за много километров, земля ходила ходуном - это немцы бомбили и обстреливали маленький клочок земли, называемой "Малой". Поглядывая в ту сторону штабные армейские офицеры многозначительно вздыхали, покачивали головами и молчали. Уже потом мне стали понятны эти многозначительные вздохи.

Начальник медотдела 18-й Армии полковник медслужбы Костев дал мне несколько дельных советов, касающихся будущей службы, и подчеркнул, что моя бригада выполняет боевые задачи на "Малой Земле". Я отправилися в Геленджик, комендант порта сказал, что ночью на "Малую Землю" уйдет "караван" судов.

Той же ночью я сел на один из мотоботов, идущих на плацдарм. "Шлепала" наша "эскадра" разномастных мелких суденышек медленно. Моряки не зря окрестили эту флотилию "тюлькиным флотом", но это была единственная ниточка, связываящая защитников плацдарма с Большой землей. На море была сплошная темнота, нигде не было видно огонька, кроме редких сигналов шедших в караване судов, берега мы тоже не видели. Во время перехода корабли отряда охранения, находившиеся мористее, временами, открывали отсечный огонь по катерам противника, пытавшимся прорваться к каравану. Наконец, после казалось бы бесконечного пути, вдали на горизонте стали видны висящие в воздухе осветительные ракеты и частые разрывы в воде и на берегу. Бывалые моряки говорили, что такой "концерт" бывает каждый раз на подходе судов к плацдарму. Один из офицеров, подполковник из штаба 20-го стрелкового корпуса (СК), находившийся вместе со мной на мотоботе, объяснил мне, как новичку, как нужно между разрывами преодолеть прибрежную полосу и начать карабкаться по почти отвесной скале, чтобы быстрее добраться до укрытий. Причаливание и разгрузка происходили под непрерывным огнём... Весь берег был освещен немецкими сигнальными ракетами. Добравшись до капониров, где размещались штабы группы войск и 20-го СК, я представился начальнику медслужбы группы войск и, после нескольких формальных вопросов, он позвонил в штабт 83-й Краснознаменной Отдельной бригады морской пехоты, чтобы за мной прислали проводника. На Малой Земле так было принято, так как все передвигались по ходам сообщения и по траншеям, ведущим к своим подразделениям, и без сопровождающего, новый человек просто бы заплутал.

Вскоре за мной пришел моряк-проводник, санинструктор медсанроты бригады Кузнецов, с которым, где ползком, где перебежками, где по ходам сообщения, мы добрались до штаба бригады, расположенного у подножья небольшой высотки. Кузнецов привел меня в землянку комбрига, Командовал тогда бригадой известный на флоте человек, бывший флагманский начальник физподготовки ЧФ, подполковник Дмитрий Васильевич Красников, но первым, кого я там встретил, был начштаба бригады подполковник Буряченко. Как раз в эту ночь, комбриг проводил совещание с командирами, которым я был представлен. Когда все стали расходиться, то присутствующий в штабе командир 144-го батальона морской пехоты подполковник Евсей Иосифович Тхор предложил мне идти вместе, так как санрота находилась рядом с позициями его батальона. С ним (ставшим впоследствии заместителем командира бригады) и с начальником связи бригады майором Алесандром Серобабой (погиб на Керченском плацдарме) у меня с первого сложились настоящие дружеские отношения.

Медсанрота бригады, куда я затем пришел, размещалась в подвале полуразрушенного здания. Немного в стороне сиротливо стояли два сарая, у которых были снесены крыши, а рядом, не то силосная, не то водонапорная разбитая башня.

Впереди меня ожидала жизнь и работа на Малоземельском плацдарме под Новороссийском.





Г.К. - Как выглядел плацдарм на "Малой Земле"? Какие части на нем сражались?

Г.Л. - Это был маленький клочок земли, который хорошо просматривался и, естественно, простреливался противником. На плацдарме находились Управление Малоземельской группы войск и части 20-го стрелкового корпуса. 176-я стрелковая дивизия, 83-я и 255-я бригады морской пехоты, 8-я гвардейская и 107-я стрелковая бригады, другие войсковые части и подразделения.. В последнее время, стали появлятся публикации и устные заявления о нецелесообразности плацдарма на "Малой Земле", утверждения, что в нем не было никакой практической пользы и т.д.

Я могу ответить так: нужно рассматривать этот плацдарм в контексте с той обстановкой, которая сложилась к тому времени на этом направлении весной сорок третьего года, кроме того, надо спросить или пройтись по мемуарам противника - и как им жилось в районе Новороссийска по соседству с Малой Землей? Думаю, что тогда таких разговоров не будет. Малоземельцы помнят, как хотелось немецкому командованию в апреле 1943 года ликвидировать эту "кость в глотке", были предприняты безуспешные попытки стереть плацдарм с лица земли, скинуть его в море. Поняв, что этот номер не прошел, немцы увеличили налеты авиации и усилили артиллерийские и минометные обстрелы.

Г.К. - Какие силы имела медико-санитарная рота 83-й ОБМП?

Г.Л. - В составе медсанроты на малоземельском плацдарме находился весь личный состав, согласно по штатному расписанию. Командиром роты был ветеран бригады, капитан медслужбы Иван Михайлович Писаренко. Командиром медвзвода был майор медслужбы Золотарев, ординатором военврач 2-го ранга Пестряков (оба хирурги), терапевтом была военврач 3-го ранга Бриллиантова. Командиром санвзвода был тоже врач, но его фамилию я позабыл. Золотарева сменил опытный военный хирург майор Константин Викторович Макаревич, выбывший из строя по ранению, во время высадки бригады на косе Бугаз осенью 1943 года. Там же на Бугазе погиб наш хирург, смелый и энергичный человек, военврач 2-го ранга Алексей Николаевич Пестряков, подорвавшийся на мине вместе с двумя санитарами при высадке передового отряда бригады в районе озера Соленое. Кроме медсанроты в каждом батальоне бригады был свой медико-санитарный взвод, которым командовал военврач. В составе медсанроты было немало опытных военфельдшеров, санитаров и санинструкторов из кадровых моряков, с большим боевым опытом, таких как Кузнецов или одессит Мишка Файницкий, которого я взял к себе в ординарцы.

Г.К. - Какими были фронтовые будни "Малоземельского плацдарма"?

Г.Л. - Почти вся территория плацдарма (примерно 27-30 квадратных километров) была у немцев как на ладони и постоянно подвергалась налетам авиации, артиллерийским и минометным обстрелам. На участке обороны нашей морской бригады "полегче" было только на позициях 144-го батальона морской пехоты в Станичке, "нейтралка" там составляла 20-30 метров, и немцы, опасаясь попасть по своим, в сравнении с другими подразделениями, реже бомбили позиции этого батальона. Вся территория "Малоземельского плацдарма" была перепахана бомбами, минами, снарядами, днем весь личный состав находился в укрытиях: в вырытых землянках, подвалах разрушенных строений или в "лисьих норах", отрытых в подбрустверной стенке окопов. В светлое время суток передвигаться по поверхности было опасно. Люди настолько привыкли к непрерывным обстрелам, бомбежкам и ежедневным потерям, что ни на что не обращали внимания. Мне по долгу службы довелось "облазить" весь передний край, я хорошо узнал подходы к командным пунктам батальонов и отдельных рот, не говоря уже о детальном расположении медицинских пунктов и складов, и, поэтому, я прекрасно знал, как живут и воюют на плацдарме моряки бригады и бойцы из других частей.

Постоянная нехватка боеприпасов, на орудие приходилось четверть боекомплекта, поэтому, в целях экономии боеприпасов, специальным приказом разрешалось стрелять только на поражение, требовалось беречь каждый патрон.

На весь плацдарм был единственный водоисточник, от которого ночью воду в термосах и других емкостях носили на передний край. Но за ночь, от передовой и обратно, ротные "водоносы" успевали от силы сделать два рейса. У источника скапливались "делегаты" со всего плацдарма. Противник это хорошо видел и в "горячее время" накрывали место водоисточника плотным огнем. Позже саперы стали копать колодцы прямо на передовой и, иногда, находили питьевую воду. Кормили личный состав хлебом, сухарями, мясными, рыбными и овощными консервами, и нередко, такой дрянью, как мясо дельфинов, кто это хотя бы раз попробовал, тот со мной согласится, но голод - не тетка. В мае-июне на плацдарме появились случаи дизентерия и участились авитаминозы, особенно автоминоз "С", но к середине лета медики плацдарма справились с этими проблемами. С Большой земли нам прислали витаминизированную горькую дегтеобразную "ореховую" пасту, в которую добавляли сухари, виноградные листья, и из нее делали "малоземельский квас", который пили на передовой вместо воды.

В августе случаи авитаминоза не регистрировались

Ночная эвакуация раненых с плацдарма морем почти всегда проводилась под обстрелом, и нередко раненые получали вторичные ранения или погибали уже при посадке на суда...
---

Вернулся в бригаду, которая вела позиционные бои на правом, фланге Приморской Армии. На нашем участке были очень трудные условия, и тут возникла следующая ситуация. Потери бригады пополнялись в основном, как я уже сказал, солдатами, призванными из южных республик, которые плохо переносили холода, отсутствие воды и пищи по несколько суток, и другие фронтовые невзгоды. Многие из этого пополнения, для того чтобы попасть с передовой в госпиталь, занимались самоповреждениями, и если с "самострелами" мы быстро расправлялись, то с искусственно вызванными заболеваниями и другими хитроумными приемами справиться было несколько труднее. Поток истинно больных дизентерией (в зимнее время!) нарастал за счет тех, кто вызывал поносы всякими ухищрениями.

Я докладывал об этом командиру бригады и начальнику медслужбы армии, однако помощь начальства ограничилась только "советами". Заместителем командира бригады по тылу на тот момент был один "непроходимый дуб", которому на все было наплевать, он даже не пытался организовать обеспечение бойцов на передовой водой и горячим питанием, а усилий одной медслужбы оказалось недостаточно. Но что можно было сделать, когда на передовой бойцы жили, ели и оправлялись в одном окопе или воронке, а воду для питья добывали там же, из талого снега... Приехала комиссия из штаба армии, и, выяснив все и разобрав все промахи, сделала свои организационные выводы, наказав командный состав бригады. Комбригу был объявлен строгий выговор, мне - тоже, а заместитель командира бригады по тылу был понижен в звании и в должности.

Как раз в это время я получил тяжелую контузию, снаряд разорвался прямо на входе в мою землянку, и все, кто находился внутри, были ранены или контужены.

Я потерял слух, появились неутихащие сильнейшие головные боли, говорил с трудом, но я не покидал бригаду, ставшую мне родной. Состояние ухудшалось, и когда комбриг, видя все это, отдал приказ отправить меня в госпиталь, то сил сопротивляться этому приказу у меня уже не оставалось. Через сортировочный эвакогоспиталь (СЭГ ) меня отправили в эвакогоспиталь, который находился в станице Варениковской, где я пролечился более месяца, понемногу приходил в себя и должен был продолжать лечение далее, но вдруг меня вызвали к замначальника госпиталя, который передал мне приказ :- явиться к начальнику медотдела армии. Это было в первых числах апреля 1944 года.

В Керчь, с полевого аэродрома летел ПО-2 из звена санитарной авиации, и девушка-летчица по имени Надя "подбросила" меня до Керченского полуострова, в штаб Приморской Армии. Явился к генералу Завалишину, доложил о прибытии.

Генерал спросил меня про мое здоровье, и о том, знаю ли я, что мне объявлено взыскание, и что я должен, хотя бы на короткое время, быть направлен на другую должность. Я ответил, что приказ с выводами комиссии я читал, уже находясь на лечении в госпитале, но там нет ни слова о переводе меня на другую должность.

Генерал сказал, что я назначаюсь на должность старшего врача 244-го Отдельного танкового полка, и пообещал, что как только "спадет горячка" (как он выразился), я получу назначение на должность, равноценную той, которую занимал ранее. Свое слово Завалишин сдержал, через пять месяцев я был назначен на должность начальника медицинской службы 78-го Укрепленного Района (УР).

Г.К. - Как приняли в новой части? Что представлял собой 224-й ОТП, какими танками был оснащен? Какие медико-санитарные подразделения были в этом полку?

Г.Л. - Полк находился в пригороде Керчи, в Колонке, и я быстро его нашел.

Командовал полком молодой, невысокий подполковник Михаил Георгиевич Малышев, ему было в то время всего 28 лет. Встретил он меня приветливо, и с первого дня в полку у меня с ним были добрые отношения. Сразу подружился с заместителем комполка по МТО майором Павлом Васильевичем Малаховым, который на первых порах опекал меня на новом месте. Замполитом полка был Капустин, замом по строевой Осипов, начальником штаба - Пронин, из ротных командиров запомнилась фамилия - Бердников.

Полк был вооружен "лэнд-лизовскими" танками: рота танков "Шерман", рота танков "Валлентайн", рота танков " Генерал Грант" Штат полка - 35 танков.

Танкисты неплохо относились к танкам "Шерман" с "мягкой" броней, а остальные машины презирали, и фраза "Сгорел на Валентине" (в смысле на танке "Валлентайн") слышалась часто, полк все время нес серьезные потери.

Медслужба полка состояла из одного малочисленного медицинского взвода: один врач, старший фельдшер, несколько санинструкторов и санитаров во взводе и по одному санинструктору в каждой танковой роте. Какие фамилии мне запомнились из состава взвода? - фельдшер Белоусов, санинструктор Насонова.

Здесь я оказался в положении, как в пословице: "Сам жнец, сам кузнец, сам и на дуде игрец", быть одновременно и начальником и подчиненным, самому себе все задумывать и делать (именно так), было совсем не одно и тоже, чем мне приходилось заниматься раньше... После того как познакомился с дислокацией танковых рот и других подразделений полка, узнал всю структуру и функциональные способности каждого из них, то следующим делом облазил все танки вдоль и поперек, чтобы понять наилучший путь эвакуации раненых танкистов из подбитых и горящих машин. И даже попробовал сам водить танк. В моем распоряжении была санитарная машина: самодельная деревянная будка на шасси совершенно разбитой ГАЗ-АА. Но в первом же наступательном бою, когда 11-го апреля полк принял участие в штурме Керчи, и на поле боя остались подбитыми несколько наших танков М3-С и М4-А2, выяснилось, что на нашей санмашине во время боя невозможно подобраться к этим танкам по изрытому воронками полю, да и машина сразу бы стала прекрасной мишенью для немцев.

Я поговорил с Малышевым, объяснил ситуацию, и он выделил медсанвзводу американский бронетранспортер, который после небольшой переделки сразу стал неплохой санитарной машиной.

Г.К. - Когда полк вступил в боевые действия во время апрельского наступления 1944 года? Как развивалось для 224-го танкового полка дальнейшее наступление в Крыму?

Г.Л. - Немцы, видимо, знали точную дату нашего наступления, назначенного в ночь с 9-го на 10-е апреля, и еще за сутки до этого стали яростно весь наш передний край из орудий всех калибров и из минометов. Били по площадям. Чувствовали, что им придется отступать, и, чтобы было легче драпать, немцы расходовали весь свой боезапас.

11-го апреля полк почти без потерь вошел в Керчь и без задержки двинулся вперед, но у Багерово наткнулся на серьезное сопротивление. Я находился вместе с командиром на КП полка, откуда хорошо было видно все поле боя, как маневрируют наши танки и по каким целям ведут огонь. Малышев через авианаводчика запросил помощь авиации, тот по рации передал соответствующие координаты для нанесения штурмового авиаудара.

Не прошло и двадцати минут, как в небе появились наши ИЛ-2 и, еще на подлете... стали обстреливать наши позиции, приняв их за место расположения противника, было несколько раненых, которым мы с фельдшером сразу оказали помощь.

Авианаводчик не растерялся, успел выстрелить из ракетницы, подать сигнал - "Свои", и штурмовики отвернули в сторону, так и не сбросили на нас свой бомбовой груз.

Но находиться под огнем своих еще страшнее, чем под огнем протиника.

Следующая небольшая "заминка", сбившая темп нашего наступления, случилась перед Феодосией, на Ак-Монайских высотах, но опрокинув противника на позициях, танки полка устремились к Феодосии. По дорогам в наш тыл, в сопровождении одного-двух наших солдат, а, иногда и вообще, без конвоя, потянулись колонны немецких и румынских военнопленных, офицеры ехали на повозках, а наши бойцы "интересовались у пленных" на предмет наличия часов, ведь часы мало у кого из нас были, и даже я, будучи майором, как потерял свои часы на Малой Земле, так до сих пор ходил без них.

К ночи подошли к Феодосии, и здесь случился один эпизод, который мог для меня кончиться плохо. Мы ехали по дороге, как в стороне я заметил силуэт танка, но в темноте не разберешь, чей танк, наш или немецкий. Приказал водителю подъехать поближе, вдруг там наш экипаж, но это оказался танк противника. Подъехали вплотную, постучали по бортовой броне ломиком, в ответ ни звука. Я взобрался на танк, заглянул внутрь, увидел внизу мигающую сигнальную лампочку рации и услышал слабое попискивание. Окликнул по-немецки, вдруг там кто-то есть, и нагнулся к полуоткрытому люку. Внезапно я был ослеплен яркой вспышкой. Отскочив от люка, я понял, что это была сигнальная ракета, которая обдала меня яркими осколками. Мне обожгло лицо, но ожоги, к счастью, оказались неглубокими. Спрыгнул с танка, водитель мне оказал первую помощь, потом вдвоем мы снова залезли на танк, и, только я приблизился к люку, как оттуда последовала автоматная очередь. Протянув руку с "парабеллумом" к люку, я выпустил несколько патронов, - в ответ еще одна очередь из люка, я опять выстрелил внутрь и вдруг все стихло. Не глядя в люк, мой водитель дал длинную автоматную очередь (мы не знали, весь ли там экипаж?), потом он спустился внутрь: на месте стрелка-радиста лежал уже мертвый немецкий танкист. На память из этого танка мы взяли кожаную куртку и два ручных фонарика. Недалеко находилось какое-то строение, напоминающее коровник, решили зайти и туда. На одной из половин в углу штабелями лежали какие-то мешки. Мы подумали, а вдруг там все заминировано, в темноте можно мины и не заметить. Осветили фонариками, в сердцах полоснули ножом по первому мешку, и из него вывалились железные немецкие кресты, но награждать ими уже было некого. Из другого мешка посыпались румынские леи в банковских пачках. В другом углу мы обнаружили в футляре красивый аккордеон, который потом отдали одному из наших офицеров, играющему на этом инструменте. Задерживаться дольше было нельзя, и мы поехали догонять свой передовой отряд.

Tags: Витебск, Кавказ, СССР, война, жизнь, история, медицина, смерть
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment